Дэвид Файнток — Надежда Патриарха
(Николас Сифорт — 6)
David Feintuch. Patriarch's Hope (1999)

Библиотека Луки Бомануара — http://www.bomanuar.ru/
Скан — Андрей Бестужев(best_@inbox.ru); вычитка — Alissandra


Мятеж военных на борту звездного корабля «Галактика» грозит перерасти в глобальный конфликт. Николас Сифорт вступает в сложную политическую игру, от исхода которой зависит будущее планеты.


Часть первая
Июль, год 2241-й от Рождества Христова
1.

— ...И вот «Галактика» перед нами. Это совершеннейший из когда-либо строившихся космических кораблей — поистине венец межзвездных устремлений человечества. И мы собрались здесь, чтобы...
Я осторожно устроил поудобнее свою больную ногу. Привлекать внимание направленных на трибуну голографокамер не хотелось. Прямо передо мной была широкая спина адмирала Дубровика. За ним виднелись лица собравшихся на церемонию лондонцев. Слева от меня лучезарно улыбался Дерек Кэрр.
Да уймется ли наконец этот старый Дубровик? Как Генсек ООН и номинальный Главнокомандующий Вооруженными Силами Объединенных Наций я был выше его по званию. Например, мог запросто зажечь красный свет перед его кандидатами на отправку в Лунаполис. Впрочем, я и так в последние годы многовато путался под ногами у Военно-Космических Сил ООН и в эти дни старался держать себя в узде — без нужды никуда свой нос не совать. И все же в толпе высокопоставленных шишек и чинуш, терпеливо внимавших адмиралу, находилось немало и достойных офицеров. Они заслуживали продвижения по службе, причем благодаря их личным качествам, а не связям в верхних эшелонах власти.
Среди военных в однообразной синеватой униформе и гражданских в накрахмаленных белых рубашках было и несколько обозленных патриотов нашей праматери-Земли. Им не нравились недавно добившиеся независимости колонии у далеких звезд. Раздосадованные, эти деятели считали, что я смотрю на происходящее сквозь пальцы. Среди этих недовольных могло оказаться и несколько откровенных фанатиков, хотя в целом такие упертые личности для ВКС являлись большой редкостью. Без всякого сомнения, здесь было немало и тех, кому все на свете, что называется, по барабану. Лишь бы никто не угрожал отнять у них насиженные теплые местечки.
— ...не далее как 250 лет назад человечество совершило первый дерзкий прыжок в космос, и сколько с тех пор ярчайших личностей, сколько различных организаций участвовали в осуществлении важных проектов, служащих интересам всего нашего общества!
Еще бы они не участвовали, подумалось мне, — при таких-то баснословных прибылях! А вот постройка «Галактики» была ошибкой. Я попросту не смог устоять перед безграничным энтузиазмом Адмиралтейства. К тому же сенатор Боланд вместе с Земельной партией — нашей оппозицией в Генеральной Ассамблее ООН — пообещали дать «добро» бюджету ВКС в обмен на выгодные строительные контракты для своих людей. Требовались же нам корабли альфа-класса, вроде первого — «Гибернии», — на котором я летал командиром. А неуклюжие и дорогие гиппопотамы вроде «Галактики» нам были ни к чему.
Через голову моей жены Арлины я криво усмехнулся старому другу Джеффу Торну, который разделял мои дурные предчувствия.
Да, «Галактика» вкупе с «Олимпиадой» и их стоявшими на стапелях сестричками помогли бы заселять новые колонии, но ведь человечество осваивало дальние планеты уже без малого двести лет, и все они нуждались в помощи. А я сомневался, что милой сердцу Дерека Кэрра колонии на планете Надежда поможет отправка туда такого гиганта, как «Галактика».
Я взглянул на огромный голографический экран, едва ли не весь занимаемый кораблем непомерно больших размеров. Сверкая огнями, «Галактика» плыла высоко над нами и уже отделилась от орбитальной станции, близ которой и обретали крылья Военно-Космические Силы.
Я покачал головой. После давней неудачи с «Веллингтоном» нечего было и думать о такой приемке кораблей и собирать по этому случаю толпы народа. Тогда же, после нападения космической рыбы, мы едва ноги унесли. Теперь и в помине не было тех космических пришельцев, они стали жертвами «кошачьих концертов» — изобретенных мною станций-приманок. Зато с тех пор темными ночами мне нередко слышался укоряющий глас Господа, и я думал — не добавить ли к длинному перечню моих грехов еще и геноцид.
— ...Разве мог даже Генсек Сифорт вообразить двенадцать лет назад, когда начинался второй срок его пребывания в этой должности, когда мир сотрясали бунты беспризорников и человечество еще не оправилось от атак ужасающих космических рыб, борьбе с которыми он отдал столько сил...
Мое дыхание перешло на сип. Супруга предостерегающе ухватила меня своими длинными пальцами за локоть.
Я хмуро взглянул на нее:
— Лизоблюд несчастный! А ты слышал, что... Жена наклонилась ко мне. По лицу Арлины скользнула улыбка, и, казалось, морщинки вокруг ее, все еще ярких, голубых глаз расправились:
— Сожми губы, Ник, по ним все можно прочитать.
— Ради бога, пускай читают. Я... — До меня внезапно дошло, что я делаю. Я прикусил язык и принял благопристойный вид.
Слева от меня кто-то кашлянул — может, это был смешок. Я стрельнул глазами в Дерека Кэрра. Мой стальной взгляд испепелил бы его, будь он гардемарином, но, к сожалению, эти времена миновали несколько десятилетий назад. У моего старого друга тоже был пронзающий, как лазер, взгляд. Обзавелся он им, когда стал первым лицом на планете Надежда, и теперь мне не удалось вывести его из равновесия.
— ...С ее необъятными грузовыми трюмами, с экипажем в восемьсот человек, берущая на борт три тысячи пассажиров, «Галактика» будет утверждать власть Объединенных Наций и достойно представлять их в разбросанных на просторах Вселенной колониях и в самых дальних уголках...
Дерек наклонился ко мне:
— Его несет и несет.
Я повернулся к Джеффу Торну и шепнул ему:
— Слыхал? Политику теперь делают болваны. И правда «утверждают власть Объединенных Наций». Как будто нам сейчас без военных кораблей не поладить с собственными доминионами.
— С некоторыми можно и поладить. — Он поднял руку, чтобы предупредить мои возражения. — Думаю, Дубровик на этих делах собаку съел.
— ...Итак, по случаю приемки космического корабля «Галактика» я имею честь представить его превосходительство Николаса Эвина Сифорта, Генерального секретаря Организации Объединенных Наций. — Повернувшись ко мне, адмирал расплылся в улыбке, словно малыш, ждущий родительской похвалы.
Послышались одобрительные аплодисменты. Они волной прокатились по залу, кондиционеры в котором этим жарким днем лондонского лета работали на полную мощь.
Я взялся за трость с серебряным набалдашником и с ее помощью поднялся со своего стула, устало и вместе с тем заговорщицки подмигнул Арлине.
— Ну что, отправить Дубровика в отставку прямо сейчас? — проговорил я полушутя, полусерьезно.
Ее губы слегка шевельнулись:
— Конечно, дорогой. Земельщикам на следующих выборах только и не хватает кандидата-мученика.
Я вздохнул и заковылял к ожидавшим меня микрофонам.
— Садимся, — сказал в ларингофоны Марк Тилниц, начальник моей службы безопасности.
Наш вертолет сел точно в центре креста на посадочной площадке Академии Военно-Космических Сил в Девоне.
Тилниц был сотрудником следственного отдела ООН. Генерал Доннер прибыл из Генерального Штаба Вооруженных Сил ООН, Карен Варне — из флотской разведки, другие секретные агенты — из нью-йоркской полиции. Странная система, но благодаря ей к охране Генсека ООН могли приложить руку разные службы, соперничество между которыми ко всему этому и привело, а ни о какой преторианской страже не могло быть и речи.
Под унылым девонским солнцем я стал сходить по трапу. Охранник был весь ожидание, он парил где-то рядом с моей рукой, готовый в любую секунду меня подхватить.
— Что, выгляжу таким немощным? — едко осведомился я. Возможный его ответ меня, пожалуй, немного страшил. — Дай-ка я сам. Арлина? Я здесь. — Я протянул руку.
Выбравшись из входного люка, она начала осторожно спускаться по ступенькам.
— Что-то случилось, Ники? Ты в последнее время не в себе.
— Ничего, все в порядке. — У меня заболело колено. — Ненавижу эти публичные церемонии.
Я сделал над собой усилие и улыбнулся начальнику Академии Хазену, спешившему нас поприветствовать. Вертолеты и реактивные самолеты, которые обеспечивали нам то ли эскорт, то ли защиту, наконец растворились в небе.
Вообще-то охрана сопровождала меня повсюду. Но уже в первый срок моего пребывания на посту Генсека ООН я запретил охранять меня в Академии ВКС и на земных базах Военно-Космических Сил. Я бы ни при каких обстоятельствах не позволил Тилницу и его разношерстной команде подумать, что нуждаюсь в защите от Военно-Космических Сил, служба в которых была еще так свежа в моей памяти. По территории Академии я собирался ходить безо всякой охраны, если не считать начальника заведения и его подчиненных. Помимо всего прочего, Академия отнюдь не являлась лагерем, вход в который распахивался перед любым желающим.
Я осмотрелся. Территорию Академии окружал высокий металлический забор с контрольно-пропускным пунктом. Кадеты и служащие, как всегда, ухаживали за тутовыми деревьями и можжевельником. Высокие клены отбрасывали густую тень.
Когда-то девонская Академия была построена далеко от города, но магазинчики и пабы сами скакнули поближе и теперь всегда были к ее услугам. В то же время ее здания стояли довольно далеко от забора, среди густой растительности, и это давало хоть какое-то ощущение отторженности.
Мы с Арлиной едва улизнули с грандиозного приема, последовавшего за тем, как я благословил «Галактику», и у меня все еще болели челюсти от лучезарной улыбки, которую мне приходилось там носить на лице. Правда, стоя среди приветствовавших меня чиновников, я сумел перекинуться парой слов с Дереком Кэрром, пока он не успел выйти и вновь присоединиться к торговой делегации планеты Надежда. Я собирался повидать его еще разок, когда вернусь в окрестности Вашингтона.
— Рад приветствовать вас, господин Генеральный секретарь, — приблизился к нам Хазен. Лицо у него было с красными прожилками, из-под синей флотской униформы выпирало брюшко, в волосах заметно пробивалась седина. Тем не менее он силился выглядеть значительным.
Я отсалютовал ему в ответ:
— Взаимно.
На сердце у меня чуть-чуть потеплело. Все-таки Девон был моим домом. Но тут же я нахмурился: был моим домом, пока я, после моего предательства, не потерял на него все права. Я поспешил сосредоточиться на чем-нибудь другом. Следовало мне раньше думать, когда я совершал свои проступки. А теперь только Господь Бог мог меня простить, и то не обязательно.
Пока мы шли по такой знакомой мне дорожке к зданию администрации, я критически осматривал начальника Академии, которого до того видел лишь однажды, на одном из приемов. Несмотря на то что вся моя жизнь была посвящена ВКС, я никогда не мог и мечтать, чтобы запретить Адмиралтейству назначить начальника, которого я толком не знал. Со времен восстания беспризорников я больше занимался гражданскими делами и укреплением нашей экономики.
Я откашлялся:
— Вы знакомы с миссис Сифорт, я полагаю? — Арлине были хорошо известны мои привычки, и, пока я размышлял, она неплохо поддерживала разговор. Бывший офицер, жена знала Академию не хуже меня.
Мы медленно шли мимо владений начальника Академии, где когда-то находился мой кабинет, и вдоль казарм, которые в кадетские годы были моим домом.
Мои помощники успели предупредить начальника Академии о пожеланиях Генсека, и он не стал нарушать привычный распорядок жизни кадетов и отрывать их от занятий ради встречи высокого гостя. Так или иначе, во дворе было почти безлюдно. Обычно здесь сновали туда-сюда толпы кадетов, выполняя какие-то поручения или, в качестве наказания, тщательнейшим образом выстригая газоны.
Хазен словно прочитал мои мысли:
— Я отменил все работы во дворе, господин Генеральный секретарь. — Он поднял глаза к небу. — Прошу прощения, надо было мне поставить тенты для защиты от солнца.
— Мне никакие навесы не нужны, — презрительно усмехнулся я, но тем не менее ускорил шаг.
— До конца недели у нас радиационное предупреждение, несмотря на защитные рассеиватели. Если гамма-излучение будет выше нормы, я отправлю большинство наших красавчиков на Фарсайд.
Корпуса Лунной Академии находились на обратной стороне спутника Земли. В этих муравейниках наши кадеты проходили практику.
— Чем позже — тем лучше.
— Они тоже так говорят, — пожал плечами он. — А вас-то в свое время разве держали здесь взаперти, в четырех стенах?
— Это было полстолетия назад. — Я принял серьезный вид. — Сейчас совсем другие времена. — К моему облегчению, мы подошли к дому начальника Академии. У меня буквально ноги подкашивались, к тому же Арлине было вредно находиться под таким палящим солнцем.
— А как тут Грирсон? — Я воззрился на воина через большой стол из красного дерева.
Сержант М'бово сказал, что мальчишка у себя в казарме.
— С ним все в порядке, настоящий трудяга, сэр. Все еще горит желанием попасть в этот Космофлот.
«Кадет весь отдает себя Космическому Флоту», — любили повторять в Академии. И эти некогда высокопарные словечки постепенно ужались до пренебрежительного «Космофлот».
— Ему ведь только пятнадцать. — Голос Арлины исполнился нежности. Сам я порой жестковато держался с курсантами-салагами, а ей всегда хотелось быть с ними более мягкой. На нашего сына, Филипа, она оказывала даже большее влияние, чем я. Конечно, став юношей, и он понял, что терпение Арлины имеет свои пределы. И переходить их не следовало — иначе оставалось уповать лишь на Господа Бога.
Не так давно, когда Филип подрос, мы с Арлиной серьезно задумались о том, не завести ли нам еще детей. Но все эти мои хлопоты на службе... Я вздохнул. Все долгое время моего пребывания на высоком посту подчиненные не отходили от меня ни на шаг, словно только я мог дать им верный совет или предостеречь от ошибки. А я в ответ многих из них спровадил на тот свет.
— Господин Генеральный секретарь? — Хазен, с папкой наготове, застыл в ожидании.
Я снова переключился на наше заседание:
— Очень хорошо, посмотрим.
Я положил его папку в стопку «нерешенных» дел. Хотя на столе перед каждым сиденьем помещался дисплей, на флоте чтили традиции. Так, на каждого кандидата в кадеты заводилась старомодная папка с бумагами.
Мой визит в Академию объяснялся двумя причинами. Во-первых, Девон являлся одним из немногих мест — за исключением нашего с Арлиной дома, — где мне не досаждали вездесущие журналисты. Территория этого учебного заведения считалась закрытой, и горько приходилось тому вертолету, который осмеливался туда залететь.
Другой мотив моего посещения Академии был более сложным. Некогда, будучи ее начальником, я отобрал нескольких кадетов для особых заданий. Из этой затеи ничего не вышло, и все они сложили головы во время одной из моих бессмысленных причуд. Однако мои преемники не учли того печального опыта, и традиция продолжалась.
Несколько лет спустя, когда я вернулся к общественной жизни в качестве сенатора, а потом и Генерального секретаря ООН, меня вконец достала пустопорожняя болтовня моих помощников-политиканов, и я стал подыскивать себе адъютантов помоложе. Я набрал свежеиспеченных гардемаринов, только что выпущенных из Академии, — но, к моей досаде, немного поварившись в политической кухне, они сделались столь же несносными, сколь и их предшественники.
Тогда мне пришло в голову, что надо отбирать их еще в пору учебы в Академии, пока они не стали гардемаринами, и затем — за небольшим исключением — посылать их на годик-другой на космический корабль. Я надеялся, что потом, когда им предложат должности в администрации ООН, они хотя бы будут помнить о флотских традициях и дисциплине. Большинство действительно о них помнили, особенно если не задерживались у меня слишком долго. Мой нынешний адъютант, Чарли Витрек, был хорошим парнем, он мне сразу понравился, но через неделю ему предстояло снова отправиться в полет, и нам требовалось прихватить с собой нескольких гардемаринов, которых я отобрал в предыдущие годы.
Вообще-то эта система всегда работала хорошо. Конечно, никому из выделенных кадетов не следовало думать, что они теперь крепкой нитью будут привязаны к Флоту. Незачем было им и слишком рьяно относиться к своим служебным обязанностям на космическом корабле. Для подготовки нужных мне кадетов я нуждался в помощи персонала, и, конечно, содействие мне оказывалось. В Академии тоже хотели, чтобы их любимчики окончательно созревали как молодые гардемарины, а если они не вполне для этого годились — никто не хотел рисковать испортить отношения с Генеральным секретарем ООН.
Ко всему прочему я обнаружил, что моя нынешняя миссия неприятно напоминает финальный отбор — нелегкую работенку по определению среди мириадов претендентов именно тех, кто достоин быть принятым в Академию. Когда я стал Генеральным секретарем ООН, мне доставило величайшее удовольствие вернуть ВКС долгожданную привилегию самим отбирать кандидатов для пополнения рядов Космического Флота.
В этот день мы с Хазеном, Арлиной и несколькими сержантами Академии просматривали личные дела кадетов, отбирая из них самых многообещающих юнцов.
У нас с Арлиной за долгие годы сложились хорошие отношения по службе. Она представляла меня на многих заседаниях, на которых иначе пришлось бы париться мне. Здесь, в Академии, ее помощь была особенно ценной, потому что мы оба были некогда кадетами и нас объединяли любовь к Космическому Флоту и знание его обычаев.
Я открыл еще одну папку:
— А как насчет... Внезапно дверь распахнулась.
— Мистер Хазен! — выкрикнул, тяжело дыша, сержант. Рядом с ним стоял рыжеволосый гардемарин.
Хазен привстал со стула:
— Как вы смеете сюда врываться, точно...
— Мы не могли до вас дозвониться, автоответчик твердил: «Просьба не беспокоить». У нас тут, ну... происшествие. Во время одевания скафандров, в проверочной камере... пять кадетов...
Я скривился, вспоминая кадетские годы. Сначала сержант научил нас, как надевать скафандры. Мы снимали и надевали их несколько дней подряд, валяя дурака, когда он за нами не наблюдал. Потом, в один прекрасный день, когда мы облачились в скафандры, он вдруг отправил нас одного за другим в герметичную газовую камеру. Половина из нас вышли оттуда позеленевшими, остальные, видно, еще до этого научились правильно застегивать скафандры.
Пятерым кадетам, глотнувшим газа, угрожало лишь расстройство желудка на день-другой да чувство голода из-за пропущенного обеда. Жестокий урок — но в не прощающем ничего космосе все закончилось бы куда как печальнее.
— Отведи их в лазарет, Грегори. — Хазен бросил на меня извиняющийся взгляд. — Прошу прощения, господин Генеральный секретарь.
— Сэр, двое из них мертвы. Остальные... врачи ими занимаются, но...
— О господи! — произнес я неестественным голосом. Хазен заморгал глазами:
— Невозможно! Как? Почему...
— Не знаю! — сквозь слезы пробормотал Грегори.
Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся к дверям.
— Ник, подожди! — воскликнула Арлина.
Я проигнорировал ее слова. Тяжело опираясь на трость, я прошел через все административное здание, выбрался на послеполуденное солнце и поковылял по дорожке, что вела к учебным и спальным корпусам, а заодно и к находившейся посредине территории Академии камере для обучения надеванию скафандров.
Вмешиваясь в это дело, я вторгался в прерогативы Хазена, но мое потрясение было столь сильным, что я не мог сидеть сложа руки. Кадеты не должны погибать во время тренировок со скафандрами! Тем более в Девоне. Фарсайд — другое дело. У безвоздушного пространства свои законы. Если кто-то из наших подопечных расставался с жизнью, — я глубоко вздохнул, — Академии грозил большой скандал. Значит, кто-то проявил непростительную халатность. А начальнику заведения придется сегодня вечером писать письма, которые наполнят горем чьи-то дома.
Я подошел к учебным корпусам. Рядом со мной шли сержанты, присутствовавшие на нашем собрании, начальник Академии, Арлина, полуживой сержант Грегори и гардемарин, вместе с ним ворвавшийся на заседание.
Хазен набросился на Грегори:
— Доложите подробно!
— Слушаюсь, сэр. Я повел кадетов в тренажер для одевания скафандров в 17-00. Позже, чем обычно, но мы стараемся не держать их без нужды на солнце. — Сержант сделал паузу, чтобы перевести дух. — Двадцать один кадет. Роббинс был оставлен в казарме. Я видел, как они помогали друг другу надевать скафандры. Все было как всегда, сэр.
— Продолжайте!
Я открыл было рот, чтобы вмешаться, но прикусил язык. За это отвечал Хазен, а не я.
— Потом я послал их внутрь. Гардемарин Ансельм — вот он, здесь — помогал. Емкость с рвотным газом уже была там — камеру сегодня утром использовал сержант Букер. Первые четыре кадета прошли испытание без всяких происшествий.
«...Да где же, к дьяволу, эта камера для проверки скафандров? И подумать не мог, что она так далеко».
Грегори сбавил шаг, приноравливаясь ко мне.
— Кадет Сантини, когда выходила, согнулась пополам. Я помог ей снять шлем и постарался ее успокоить, но мое внимание привлекли кадеты в камере. — Он внезапно замолчал и отвел глаза, словно глядя на нечто ужасное, видимое им одним.
— Я сказал — докладывайте! — рявкнул Хазен.
— Отставить! — громыхнул я. Будь прокляты все эти условности! Все-таки я — Верховный Главнокомандующий и могу делать все по своему усмотрению. Я повернулся к Грегори: — Вы в порядке, сержант? — Это он отвечал за безопасность кадетов, и один Господь Бог знал, что творилось у него на душе.
— Сэр... — В его глазах, устремленных на меня, была мольба. — И другим кадетам становилось все хуже. Это не их вина, они слишком молоды и не знали, что, надевая скафандр, надо все проверять и перепроверять. Я старался всех их держать в поле зрения. Сантини сняла шлем, и я думал, что у нее все хорошо. Но... — его передернуло, —  когда я снова посмотрел на нее, она билась в конвульсиях. Я ничего не мог поделать. Ниче... — Он замолк на полуслове.
Я неуклюже похлопал его по плечу.
Сержант снова заговорил, на этот раз медленнее:
— В камере Форд лежал лицом вниз. Потом упал Эйкен. До меня вдруг дошло, что творится что-то ужасное, и я приказал Ансельму проветрить камеру. Но он то ли не услышал меня, то ли не понял.
Гардемарин шевельнулся, словно собираясь что-то сказать.
Я поднял руку:
— Минутку, мистер... э-э... Ансельм. Продолжайте, сержант.
— К тому времени, как я подбежал к другому входу в камеру и открыл аварийный кислородный баллон, еще двое кадетов упали. Я приказал Ансельму вытащить их — он был в скафандре, а я нет — и Вернулся к Сантини... Она лежала бездыханной. — Грегори с трудом выговаривал слова. — Когда мы вытащили остальных, еще троим стало плохо. Я позвонил в лазарет и доложил обо всем лейтенанту Ле Боу.
Наконец мы достигли камеры для проверки скафандров — приземистого, стального цвета сооружения без окон, располагавшегося за тренировочным центром. Я вспомнил раздевалку с рядами шкафчиков, через которую следовало пройти кадетам. Затем воздушный тамбур на пути к основной камере и переходной шлюз в конце.
И этих цыплят заперли в такой душегубке!
— И вы бросили кадетов там? — спросил я, сам не особенно в это веря.
— Лейтенант Ле Боу приказал мне немедленно доложить вам. — Сержант и правда мог бросить все и побежать докладывать. На Флоте принято выполнять приказы немедленно.
Мое колено нестерпимо болело. Когда мы приблизились к кадетам, которых выворачивало наизнанку, я про себя грязно выругался. Одни плакали, другие молча распластались на траве. Пятеро ребят лежали неподвижными серыми комками, над ними колдовали три фельдшера с походными сумками. Лейтенант наблюдал за всем этим, сложив руки на груди.
Кадет-капрал, увидев нас, дрожащим голосом воскликнул:
— Смирно!
— Оставайтесь на своих местах, — проскрипел я и бросил взгляд на одного из несчастных: — О господи! — Изо рта и из глаз у него текла кровь. — Слушайте, вы, хоть кто-нибудь остался жив?
Фельдшер поднял голову, и взгляд его был зловещим. Он покачал головой.
— Как это произошло? — спросил я.
— Не знаю. — Он устало опустился коленями на траву. — Мы опоздали на три минуты. Они умерли. Мы уже ничего не могли поделать.
Я повернулся к М'бово:
— Сержант, проводите кадетов в казармы.
Чем скорее эти ребята покинут место трагедии — тем лучше.
— Разрешите мне с ними пойти, — попросил Грегори. — Это должен сделать я.
— Нет, я хочу, чтобы ты оставался здесь. — Если в гибели кадетов виноват Грегори, то лучше ему держаться подальше от тех, кто остался в живых. — Сержант М'бово, побудьте с ними. Проследите, чтобы в ближайшие три дня их не перегружали работой.
— Слушаюсь, сэр. — Больше ему в ответ на недвусмысленный приказ и сказать было нечего. Хотя я и ходил в гражданском, и не занимал никакого места в военной иерархии, но все ж таки являлся Генеральным секретарем ООН. — Ну, пацаны, марш в казармы. Шире шаг!
Когда они отошли подальше и уже не могли нас слышать, Хазен предложил:
— Надо бы дать им какие-то дополнительные упражнения, чтобы не сидели сложа руки.
Я, в молодые годы, скорее всего, тоже так бы сделал.
— Оставьте их в покое. Им надо пропустить это через себя. — Я повернулся к рыжеволосому гардемарину: — А теперь хотелось бы услышать вашу версию происшедшего.
Моя жена вздрогнула, но было слишком поздно: я понял, что мои слова прозвучали как обвинение.
Рассказ Ансельма во всех деталях совпал с докладом сержанта.
Арлина пододвинулась поближе и прошептала мне на ухо:
— Ник, позволь Хазену этим заняться. Ты ж ему на пятки наступаешь.
Так и было на самом деле, но меня уже понесло:
— Где баллон с газом?
— Все еще в камере, подсоединен к распылителю.
— Не прикасайтесь к нему! — Я сбавил тон и продолжил нормальным голосом: — Мистер Хазен, газ необходимо подвергнуть анализу. Пусть три человека отнесут баллон в лабораторию. Пошлите туда Ле Боу. И пускай с ним пойдут три сержанта, которые не имеют отношения к инциденту. Отправьте тела этих несчастных ребят в лазарет, они не должны оставаться здесь. Ну, что стоите и смотрите? Действуйте, да поживее.
— Слушаюсь, сэр, — нетвердым голосом ответил Хазен. Грегори ничего не сказал, но в его глазах застыл немой упрек.
— И проведите вскрытие погибших. Вечером. — Я задумался, что еще нужно сделать. — На территорию Академии никого не впускать. — Если появятся слухи, журналисты возьмут нас в осаду, чтобы нанести Космическому Флоту как можно больший ущерб. Все эти писаки — настоящие вурдалаки. — Грегори, Ансельм, ждите нас в кабинете начальника Академии.
Пока я говорил, Хазен был весь внимание.
— Ле Боу!
Лейтенант подскочил как ужаленный:
— Я, сэр!
— Наденьте скафандр и зайдите в камеру. Проверьте...
— В скафандре нет никакой необходимости, сэр. Камера проветрена.
— Наденьте скафандр, — повторил я ледяным голосом. — Не должно быть никакого риска.
— Слушаюсь, сэр. — Он наконец смутился, хотя это должно было произойти раньше, когда он взялся оспаривать прямой приказ. С другой стороны, как гражданское лицо я не имел права отдавать ему распоряжения.
— Осмотрите там все и доложите по рации, если что-то окажется не на своем месте. — Как только он повернулся к входу в камеру, я добавил: — Тщательно застегните скафандр!
Вылазка Ле Боу ничего не принесла. К тому времени, когда он вышел оттуда, и погибших, и полуживых кадетов отнесли в лазарет, и прибыли два сержанта, чтобы сопроводить емкость с газом в лабораторию. Ле Боу на наших глазах отсоединил ее от распылителя. Вопреки здравому смыслу я задержал дыхание и сам ее осмотрел. На емкости имелся обычный фабричный ярлык, рядом — соответствующие предупреждения. Если бы производитель по неосторожности послал нам не ту канистру, я бы наверняка вскоре увидел виновника вздернутым на виселицу. Ничто другое пока в голову не приходило.
Впереди ждало много работы, и я понял, что не могу доверить все это одному Хазену. О чем я жалел — так это о том, что отказался от мобильного телефона. Старая привычка, оставшаяся еще с тех времен, когда сам был начальником Академии. Да и на «Гибернии» я понял, что, если у командира корабля есть мобильник, он не будет знать ни минуты покоя.
— Вы не позвоните Барнстэду? — Я дал Хазену номер руководителя моей администрации. — Скажите ему, чтобы он отменил мой вылет на орбитальную станцию. Я проведу ночь в Девоне.
— Ник, мы должны вернуться домой, — словно извиняясь, напомнила Арлина. — К нам должен прийти Дерек, а завтра прибудет делегация из Комитета спасения Голландии.
— Отставить, Хазен. Дайте я сам с ним поговорю. — Я взял мобильник. — Джеренс? Арлина возвращается домой, я останусь здесь. — Арлина пронзила меня взглядом, полным досады. — Пришлешь корабль завтра. Я скажу когда. Нет, у меня все в порядке. Тут случился небольшой... инцидент. Что? Это меня не волнует, отмени его. На следующей неделе. — Я отключился и крепко обнял жену. — Приготовься к встрече с Дереком и пообщайся с голландцами вместо меня. Скоро увидимся.
Она обмякла и уткнулась подбородком мне в плечо:
— Ник, эти кадеты...
— Да, я знаю. Ужасно.
— Я имею в виду тех, что выжили.
— Случилось несчастье, Арлина. Мы оба все видели. Им следует...
— Они так переживают, им так плохо.
— Я тут ничего не могу поделать.
— Но ты ведь постараешься, не так ли, Ник? — В ее голосе звучала мольба.
Я отвернулся. Потом наконец сказал:
— Сделаю все, что в моих силах.
Мы с начальником Академии медленно шли в сгущающихся сумерках к его офису.
— Насколько хорошо вы знаете Грегори, мистер Хазен?
— Хороший парень. Даже если он не очень тщательно за всем смотрел, все равно — как он мог предотвратить несчастье? Мы использовали этот рвотный газ много лет.
Моя улыбка больше походила на горькую усмешку:
— Целые поколения.
— Это, безусловно, несчастный случай, господин Генеральный секретарь. Роковое стечение обстоятельств.
— Вы в самом деле так считаете? — Мои сомнения между тем все росли.
Последовала долгая пауза.
— Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, — наконец сказал он.
Внезапно он показался мне гораздо более симпатичным.
— Извините. Многовато беру на себя.
— Это ваше право, сэр. Вы — Генеральный секретарь. Я усмехнулся, вспомнив одного адмирала, который когда-то давно попытался командовать моим кораблем.
— Это нисколько не облегчает дело.
— Отнюдь, — возразил он. Его искренность вызывала восхищение. — Вы, кажется, ведь не помните меня?
Я напряг память:
— Припоминаю, что где-то вас видел. Вы были на корабле ВКС «Черчилль». Я прав?
— Я был в казармах Вальдеса. — Он говорил так, как будто не слышал меня. — Когда вы набирали команду. — Он сбавил шаг, и мне стало легче идти, чтобы не отстать. — Сержант Ибарес.
— О! — Как это я позволил ему переменить тему? Я любил Академию, искренне любил. Однако...
— Я был одним из тех немногих отсутствовавших, когда вы забирали кадетов в Фарсайд. Иначе я бы непременно был с вами. Знаю, что вы бы меня взяли. — Его лицо покраснело, и он старательно отводил глаза. — Я неудачно упал — валяли дурака в казармах. Примерно за неделю до атаки космической рыбы. Сломал три ребра. Говорили, что вы были в ярости.
— Это была тяжелая ночь, — безнадежным голосом ответил я. — После захода солнца... Хазен, я каждую ночь всю свою жизнь думаю: что я мог сделать для тех несчастных кадетов? Благодарите судьбу, что вы не были среди них. — Во время последнего нападения пришельцев из космоса я набирал добровольцев, зная, хотя и не говоря им, что посылаю ребят на верную смерть. И теперь-то я с трудом мог об этом говорить. Раньше же многие годы мне это было не под силу.
— Сэр, знаете ли вы, что это такое — быть одним из последних, кто учился под началом Николаса Сифорта? Говорят, вы вызвали кадетов в столовую Фарсайда. — Его глаза смотрели куда-то вдаль, как будто он силился что-то вспомнить. — Вы говорили, что это будет опасно и что вам нужны те, кто готов отправиться на корабли-подрывники. Они все поняли, хотя и были еще совсем мальчишками.
— Мистер Хазен... — Как я мог позволить ему завести этот разговор?..
— В течение многих лет те, кто отказался, перекладывали вину с одного на другого или на вас. Только Боланд и Бранстэд могли гордиться. И еще Тенер. — Жалкие несколько счастливчиков, которым удалось выжить и вернуться со мной на родину-Землю. — Когда же все это произошло, я лечился после травмы. — Его голос смягчился. — Я должен был погибнуть — но как я мог этим гордиться? Мы воевали, изредка. Я терял друзей. — Хазен замолк на полуслове и прокашлялся. — Когда меня послали сюда, я никак не мог понять, что это большая честь. Ходить там, где вы ходили, сидеть за вашим столом, командовать людьми, которыми вы...
— Хватит! — Мой крик эхом отозвался в стенах здания.
Он посмотрел на меня, и его взгляд был полон решимости.
— Мне хотелось произвести на вас впечатление. Чтобы вы увидели, что я все держу в своих руках. Вы думаете, я не знаю, каким идиотом выглядел, когда кричал на Грегори? Я едва язык себе не откусил.
— Все в порядке, мистер Хазен. Я бы действовал точно так же.
— Но не перед нашим... — Он пробормотал что-то не вполне интеллигентное.
— Что?
— Идолом. — В его взгляде был вызов, словно на дуэль.
— Господь да хранит нас, — пробормотал я. Мы подошли к лестнице. Я взял спутника за руку и держался за нее, когда мы поднимались. — Черт бы побрал эту ногу.
— Могу я спросить, что с ней, сэр? Я заметил, что несколько лет назад вы стали ходить с тростью.
— Артрит. А после аварии в Хельсинки стало болеть сильнее. — Артрит поддавался лечению, но у меня болезнь зашла слишком далеко. И я свои немощи заслужил.
Хазен остановился у входа в кабинет:
— Вызвать немедленно Грегори и Ансельма или подождем заключения из лаборатории?
— Думаю, надо подождать.
— Могу показать вам помещения для VIP-гостей.
— Я знаю дорогу. Позвоните мне, когда будет готово заключение. — И я поковылял к своим апартаментам.
Там я снял куртку, вымыл лицо и причесался. Бросил взгляд на свое стареющее лицо в зеркале и призадумался. На лбу морщины, а граница волос поднимается все выше и выше. Я не позволял пичкать себя косметическими добавками, хотя все равно поглощал вещества, призванные препятствовать старению. Они содержались в воде для питья.
И все же, даже на седьмом десятке, я еще отнюдь не был стариком. Увеличение продолжительности жизни было главной причиной перенаселенности Земли и истощения всех ее ресурсов. Если б я захотел, у меня впереди была бы еще четверть века активной жизни. А возможно, и больше. В наше время раньше восьмидесяти пяти на пенсию по старости редко кто выходил.
Я провел рукой по следу ужасного шрама, некогда протянувшегося по моей щеке. Много лет назад, по настоянию Адмиралтейства, я позволил его убрать. Дети прятались под столы при моем появлении, и это было невыносимо.
Минуло уже пятьдесят лет с того дня, когда отец доставил меня к воротам Академии, завел внутрь и, не говоря ни слова, оставил там. Военно-Космические Силы были тогда — и оставались по сей день — сокровенной мечтой любого молодого человека. Армия такой популярностью не пользовалась, и там по этому поводу сильно переживали.
Конечно, у ВКС и правда были преимущества, прекрасно известные любому кандидату в офицеры. Открытие в 2046 году N-волн, которые распространялись быстрее света, привело к настоящему перевороту в физике. Спустя немного времени были созданы новые двигатели, и у людей появилась возможность перемещаться по Вселенной со сверхсветовыми скоростями. Но за путешествия к далеким звездам приходилось платить дорогой ценой: страшная онкологическая опухоль меланома Т поражала тех, кто долго находился рядом с такими двигателями. Это было профессиональное заболевание космических путешественников.
К счастью, N-волны не угрожали молодым людям в течение первых пяти лет после их полового созревания. У них был почти полный иммунитет. Но Космический Флот не мог позволить себе посылать на корабли совершенно необученных детей. Поэтому в космос отправлялись кадеты-тинэйджеры. Так было и со мной. После двух лет пребывания в Академии мне, молодому гардемарину, и моим товарищам была предоставлена возможность сделаться настоящими морскими волками в космическом океане.
Из зеркала на меня глядели грустные, изможденные глаза.
На корабле Военно-Космических Сил «Гиберния» я был гардемарином и после гибели всех других офицеров взял на себя командование. Позже, на «Дерзком», мне удалось отбить атаки безжалостных космических рыб, которые прилетали из неведомых звездных далей. Мы выжили и вернулись в Солнечную систему, но перед этим я проклял сам себя, потому что во имя спасения корабля мне пришлось стать клятвоотступником.
К крайней моей досаде, журналисты после этого принялись настойчиво делать из меня героя. Наконец Адмиралтейство назначило меня начальником Академии Военно-Космического Флота. И в Фарсайде я пошел на самое большое клятвоотступничество со времен Иуды. Я обманом послал своих кадетов на верную смерть... Мой мобильник запипикал.
— Да?
— Сэр, лаборатория подготовила заключение, — доложил Хазен.
— Так быстро? — Я взглянул на часы. Оказывается, я проторчал перед зеркалом битый час. — Сейчас подойду.
Я пригладил седеющие волосы. Десятилетия назад отец Райсон не дал мне сойти с ума, я нашел приют в монастыре нового бенедиктинского ордена. Я бы до сих пор пребывал там как брат Николас, если б не отчаянные мольбы Эдди Босса, с которым мы служили на одном корабле во время переселения на нем беспризорников. Его друзья подверглись жесткому давлению со стороны местных властей, я не смог Эдди отказать и выступил на их защиту. Покинув приютившую меня обитель, я использовал свой авторитет, чтобы заняться политикой, и стал сначала сенатором от северной Англии, а потом Генеральным секретарем ООН.
Воспоминания нахлынули на меня, и я не мог их остановить.
Несмотря на все мои старания, меня таки втянуло в политические дрязги. После лондонского скандала мне пришлось оставить свой пост, и я этому несказанно обрадовался. Однако в 2229 году случилось восстание переселенцев, меня вовлекло в прежний водоворот. Я не имел выбора, потому что пропал мой собственный сын Филип, оказавшийся в самой гуще событий. Его жизнь была ценнее моей, я до сих пор так считаю, несмотря на то, что с ним стало позднее.
Когда восстание подавили, всем стало ясно, как относится Земельная партия к простым городским жителям. Мне же после этого не оставалось ничего другого, как еще раз выдвинуть свою кандидатуру...
Я надел куртку и направился к апартаментам начальника Академии.
— Нервно-паралитический газ. — Хазен направил свой толстый палец на голографический экран. — Смертельный яд.
Ошеломленный, я рухнул в кресло. Нечто подобное можно было подозревать, но, когда я услышал это наяву, у меня буквально подкосились ноги. И все же, словно утопающий, я продолжал цепляться за соломинку.
— Смешанный с рвотным? — Я уставился на экран.
— Нет, сэр. Концентрированный нервно-паралитический газ. Одна такая вот емкость, если ее содержимое будет выпушено, к примеру, в курсантскую столовую, убьет всех находящихся там людей.
— Грегори сказал, что Букер неоднократно раньше использовал такие емкости.
— С его кадетами все в порядке. Я посылал Ансельма проверить.
— А где изготовлен рвотный газ? — спросил я. Лицо Хазена помрачнело:
— Я позвонил туда, где его делали. Корпорация «Хим-фарм» специализируется на снабжении больниц. Они утверждают, что, даже если бы случилась подобная ошибка, их продукция не убила бы людей так быстро.
— А сама емкость?
— Я уже об этом подумал. Емкости они же и изготавливают.
Наши взгляды встретились.
— Мистер Хазен, вы отдаете себе отчет в том, что говорите?
— Да, сэр. Это было сделано преднамеренно.
На мгновение воцарилась тишина. Потом я ударил кулаком по столу.
— Этот сержант, который сегодня утром работал с проверочной камерой... Букер, что ли? Отправить его и Грегори на детектор лжи!
— Сэр, мы не можем этого сделать.
— Кадеты погибли!
— Но никаких доказательств нет. Совсем никаких.
— Они оба пользовались этой емкостью. Хазен глубоко вздохнул:
— Данный факт не является доказательством преступления, сэр, и вам это известно!
У меня свело челюсть от такой наглости. Давненько никто так со мной не разговаривал! Но через несколько секунд моя ярость стала стихать.
Он был прав. Законом 2026 года о правдивости показаний подозреваемый был лишен права молчать. При наличии каких-то доказательств его вины он мог быть послан на проверку детектором лжи с применением наркотиков. Если правдивость его показаний подтверждалась, обвинения снимались. Если же он под воздействием сложной наркотической смеси соглашался с предъявленными обвинениями, его признание расценивалось как доказательство.
Однако законодатели постарались не допустить произвольного вмешательства дознавательных органов в сознание подозреваемого, когда его воля подавлена наркотиками. И поэтому для применения такого детектора лжи требовались безусловные доказательства вины человека.
— Прошу прощения, — вздохнул я. — Отправьте Букера в казарму, пока мы здесь со всем этим не разберемся. И вызовите-ка этого гардемарина.
Вдвоем мы допрашивали беднягу Ансельма, пока он весь не взмок, а губы у него не начали дрожать. Постепенно мой пыл поиссяк. Парень говорил правду: он не замечал ничего необычного, пока кадеты не начали падать, и не было никаких оснований подозревать ни Грегори, ни кого бы то ни было еще.
— Прошу прощения, сэр? — Он обращался к начальнику Академии.
— Да?
— Не могли бы вы пояснить, что все это значит? Мы с Хазеном обменялись удивленными взглядами.
Чтобы гардемарин задавал такие вопросы старшим офицерам? Куда же катится Военно-Космический Флот? Хазен побагровел, и у него перехватило дыхание, но тут вмешался я. Не было никаких причин, чтобы держать этого мальчика в неведении.
— Кадеты погибли не в результате несчастного случая. Это убийство.
— О, нет! — Отчаянный крик Ансельма вырвался, казалось, прямо из его сердца.
— Убийство нервно-паралитическим газом.
— Но почему?
— Нам это неизвестно. — И внезапно я добавил: — Есть какие-то соображения?
— Боже, это невозможно. Джимми Форд? Сантини? Кому понадобилось их убивать? — Его глаза повлажнели. — Вчера был день рождения Ронни Эйкена.
— Вы не должны никому об этом говорить. Крайне важно, чтобы эта новость не просочилась за пределы Академии. — Во всяком случае, до тех пор, пока мы не узнаем, что тут у нас происходит.
— Слушаюсь, конечно, сэр. Я посмотрел на Хазена:
— Нужны ли специальные меры? — Парня можно было изолировать от остальных гардемаринов во избежание распространения слухов.
Хазен, к его чести, отрицательно покачал головой:
— Мистер Ансельм — офицер, и его слова достаточно. Покраснев, я проглотил скрытый за этими словами упрек, понимая, что беспокоиться не о чем. Слово офицера Флота — закон. Вся служба держится на доверии. Как бы я ни был выведен из равновесия видом бездыханных ребят на траве, мне следовало помнить, что я имею дело с нежно любимыми мною Военно-Космическими Силами, а не со сворой беспринципных политиканов. Хазен сжалился над гардемарином:
— Вы свободны, мистер Ансельм. Тот мгновенно испарился.
Я прокашлялся и сказал:
— Надо допросить сержантов.
— Грегори уже все нам рассказал.
— Тогда надо послушать его еще раз.
Так мы и сделали. Во время своего речитатива сержант Грегори поглядывал на меня со скрытой враждебностью. Но едва ли его можно было в этом винить.
— Как я уже говорил, сэр, у меня нет никаких предположений относительно причин происшедшего. Емкость была на своем месте, все было как всегда.
— Не ссорились ли ваши кадеты между собой или с теми, кто живет в других казармах?
Он сжал кулаки, чтобы взять себя в руки.
— Мистер Хазен, могу ли я говорить свободно? Начальник Академии кивнул.
— К моим кадетам никто неприязни не испытывал — ни в казарме Крейн, ни в каких-либо других. И даже человек в должности Генерального секретаря ООН вряд ли может нести такую бессмыслицу.
— Сержант! — Начальник Академии был ошарашен.
— С меня достаточно! Можете отдать меня под трибунал, если вам это не нравится! — Грегори замолк, тяжело дыша.
— Мне понятны ваши чувства, — заморгал глазами Хазен, — но господин Генеральный секретарь и я должны выяснить...
В дверь постучали. Вошел гардемарин, вытянулся в струнку и отдал честь:
— Докладывает гардемарин Эндрю Пэйсон, сэр. Сержанта Букера в казарме Вальдеса нет. Кадет-капрал не видел его после ужина.
— Ворота! — рыкнул я Хазену.
Он забегал пальцами по клавиатуре мобильника. Когда соединение установилось, Хазен начал медленно подниматься с кресла.
— Букера видели выходящим сегодня в районе обеда. В бога душу мать, отродье...
— Не богохульствуйте! — взорвался я.
— ...сучье. Подлюга гребаный!
— Хватит! — Я хватил ладонью по столу с такой силой, что рука заныла. — Сержант, мы обязаны принести вам извинения.
— Будь они прокляты — ваши обязанности и ваши права! — Грегори, казалось, вот-вот перескочит через стол. Его смелость вызывала у меня восхищение. Остановить его мог или я, или начальник Академии.
Гардемарин недоуменно вращал глазами и смотрел на нас, как на помешанных.
Запикал мобильник. Глухо выругавшись, Хазен ответил, потом протянул трубку мне.
— Сэр? Это Бранстэд. Вы что-нибудь слышали о Лиге экологического действия?
— Я сейчас занят, Джеренс. Это может подождать? — Но уже говоря это, я понял, что Бранстэд звонит неспроста. Руководитель моей службы никогда не станет меня беспокоить без крайней нужды.
— Мы получили от них сообщение. Они утверждают, что убили в Академии полдюжины кадетов.
Костяшки моих пальцев, сжимавших трубку, побелели.
— Продолжай.
— Пока вы транжирите средства на пустопорожние затеи вроде «Галактики» — это их слова, — а загрязнения все растут, они будут оказывать сопротивление. И на протяжении нескольких страниц в том же духе.
— Вот отродье... — Я попытался привести в порядок разбегающиеся мысли. — Держи это в тайне, сколько возможно. Забери меня отсюда, пока журналюги не разнюхали о моем визите сюда и не осадили Академию.
— Прошу прощения, сэр. Мне переслали копию этого сообщения из корпорации «Весь мир на экране». Они хотят получить от нас комментарий и подтверждение того, что вы находитесь в Девоне. Лига экологического действия утверждает, что приурочила свою акцию к вашему пребыванию там. Их цель — показать, что ни один человек не может чувствовать себя в безопасности от народного гнева. Вы должны в течение двадцати четырех часов объявить об изменении политики — или они продолжат свои акции, а человеческая жизнь сильно упадет в цене.
Я длинно и витиевато выругался. По завершении этой тирады Бранстэд сказал:
— Я пошлю ваш вертолет.
— Нет. Я должен во всем разобраться. — Я стиснул зубы. Мой визит вызвал гибель ни в чем не повинных кадетов. Теперь моя репутация не стоила и гроша. Но если бы я уехал, это облегчило бы жизнь Академии и Флоту. Раз новость уже стала достоянием гласности, мое присутствие здесь уже не имело значения.
— Я посылаю вертолет. Мне хочется, чтобы Тилниц был рядом с вами. У нашей службы безопасности на эту Лигу ничего нет. Но кто бы это ни были — если они творят свои дела в Академии, вы не в безопасности.
— Нет. Мне это не впервой.
Мгновение я думал, что он примется возражать, но, к моему облегчению, он не стал настаивать на своем. Вместо этого Бранстэд сказал:
— Я позвонил Уинстеду в Совет по защите окружающей среды, но они там тоже в недоумении.
— Да уж, конечно. — У меня были основания для сарказма: этот Совет по охране всегда оставался чистеньким, какие бы помои ни приходилось разгребать другим. — Найдите эту Лигу. Поднимите всех на ноги.
— Я свяжусь с разведкой Флота. Академия на попечении у них. Между прочим, я буду вынужден устроить пресс-конференцию. Как только вы вернетесь.
— Пусть Карлотти этим займется. — Предоставим возможность моему представительному пресс-секретарю отбить атаки стервятников из масс-медиа.
— Прошу прощения, но это слишком серьезное дело. Они будут ждать именно вас.
Я вздохнул.
Тогда тяни время, сколь возможно. — И я закончил разговор.
— Ладно. — Я посмотрел на Грегори. — Вы имеете какое-то отношение к окружающей среде?
— Нет. — Во взгляде Грегори было презрение.
— И я думаю, что нет.
Мобильник снова запикал. Я едва не грохнул его об пол. Хазен несколько секунд слушал, что ему говорили, затем отключил связь.
— Это из лазарета. Вскрытие подтвердило данные из лаборатории.
Я выругался.
— Отправляйтесь к вашим кадетам в казарму, сержант. Мистер Хазен, прикажите принести досье на Букера, будь он проклят. Пошлите копию Бранстэду. Гардемарин, вы свободны.
Сержант Грегори, выходя, удостоил меня ледяным взглядом. Что ж, неудивительно, несмотря на мои извинения. Поделом — за мои попытки обвинить его в убийстве.

2.

Ветер дул пронизывающий, но восходящее солнце согревало и придавало бодрости. На мне были футболка, поношенные рабочие штаны и старенькие ботинки. Я взбежал на холм и тяжело дышал, сердце мое бешено колотилось, и все во мне пело от красоты весеннего уэльсского утра. Оставаться на ночь у Джейсона отец позволял мне не так уж часто, и я не хотел раздражать его поздним возвращением домой, к нашим повседневным делам.
От дома Джейсона я минут пятнадцать бежал. Наконец обогнул вершину холма. Внизу, подо мной, виднелся наш коттедж — с мощенного камнем дворика, словно таинственный призрак, поднимался утренний туман. За оградой извивалась дорога, ведущая в Кардифф.
Я остановился, чтобы немного отдышаться, и уперся руками в колени. С западной стороны холм затянулся чертополохом, а на другом склоне росла мягкая травка, низко «подстриженная» соседскими овцами.
Наверное, отец как раз собирается пить чай. Вот-вот взглянет на часы, и его губы неодобрительно скривятся.
Я бросился вниз по склону. Земное тяготение и молодая сила ускоряли мои шаги. Я мчался рысью, скоро перешедшей в веселый галоп. Волосы развевались за спиной. Дышалось мне легко. Я был молод, счастлив, доволен самим собой, все мне было по силам...
Я вскрикнул от восторга — и очнулся.
Меня окружали гостевые апартаменты Военно-Космической Академии. Я был в Девоне.
От мальчишки, который скакал вниз по холму, меня отделяла непреодолимая пропасть в пятьдесят лет.
Я вцепился в подушку, словно терпящий кораблекрушение — в спасательный жилет, и меня захлестнула волна столь сильной тоски, что едва ли не возникла угроза переселиться туда, откуда никто и никогда не возвращается.
Когда душевная боль меня наконец отпустила, я был весь мокрый от пота. Поднявшись с кровати и тяжело опираясь на свою трость, я проковылял в ванную. Там долго стоял под теплым душем, с грустью вспоминая об озорном, юном весельчаке, которым я когда-то был.
Было около полудня, все только что пообедали. Сержант Букер как в воду канул. У ворот Академии кишмя кишели папарацци.
Я потягивал кофе, все еще немного раздраженный тем, что тот сладкий сон прервался.
— У вас тут был маньяк-экологист, а вы ничего об этом не знали?
— Нет ничего противозаконного в том, чтобы человек интересовался...
Я хлопнул кулаком по столу, и кофе выплеснулся на досье Букера.
— Одиннадцать лет он этим занимался, и это было для вас тайной за семью печатями?
Хазен и Ле Боу обменялись взглядами.
— Он никак себя не проявлял, господин Генеральный секретарь. Действительно, в его комнатушке нашлось несколько подозрительных статеек, но прежде не было никаких свидетельств...
— Бросьте, — махнул рукой я. — Вам ничего не стоило вывести его на чистую воду! Говорят, у сестры Букера после ядовитых выбросов в Гластонбери заболели почки. Его мать умерла два года назад по той же причине. Если и это не давало основания заподозрить в нем фанатика-экологиста...
Хазен тоже повысил тон:
— Мой брат сейчас страдает от меланомы, и мы полагаем, что это вызвано экологическими проблемами в Калифорнии. — Растяпы технари и правда допустили, что над Лос-Анджелесом аж шесть дней висела озоновая дыра, и тысячи людей подверглись облучению. — И что, я после этого террорист? Не хотите ли вы, чтобы и я подал в отставку?
— Конечно, нет... — Я забарабанил пальцами по столу, стараясь вернуть свой голос в рамки допустимого. — Прошу прощения. Наверное, не каждого помешанного на защите природы можно назвать опасным для общества, но... — Нет, можно назвать опасным, сам я это знал точно. Даже мой собственный сын меня предал. Он... я заставил себя об этом сейчас не думать.
Ле Боу бросился на защиту начальника Академии:
— Сэр, потенциально они — большая сила. Больше тридцати «зеленых» выбрано в Генеральную Ассамблею ООН, и один Господь Бог ведает, сколько бы земельщиков и представителей других партий проголосовали за них, имея свободу выбора. Да, у некоторых из них немного едет крыша, но в целом окружение Уинстеда вполне респектабельно. И нет никаких оснований подозревать...
— Не читайте мне лекций, — вырвалось у меня. Политическая помойка была слишком хорошо мне знакома, и я знал цену ее завсегдатаям.
— Тем не менее, — помрачнел Хазен, — даже если потеря близких столь сильно подействовала на Букера — как он мог убить своих кадетов?
— Не своих, а Грегори.
— Это то же самое. — И правда, сержант-строевик всегда костьми ляжет за собственных подчиненных. Многие за своих кадетов головы сложили.
На этой душещипательной ноте наша беседа и закончилась. Начальник Академии, три лейтенанта и стайка гардемаринов проводили меня к взлетно-посадочной площадке. Я раздраженно ждал, когда лопасти вертолета замедлят вращение. Из него выпрыгнули четыре мрачнолицых секьюрити. Свои пушки они держали наготове, полные решимости защитить меня от любых угроз. Группу возглавлял Марк Тилниц. Из той вереницы секретных агентов, что окружали меня в разные годы моей политической деятельности, с ним мне было легче всего.
Я поправил галстук, в вертолет мне забираться почему-то не хотелось.
— Мы увеличим вдвое свою службу безопасности, — сказал Хазен. — Больше никаких инцидентов не будет.
— Ко всем сторожей не приставишь.
— Будь я проклят, если не сделаю все как надо. — Язык начальника Академии меня несколько беспокоил. В мою бытность гардемарином не один офицер был наказан за богохульство. Конечно, теперь уважения к церкви стало заметно меньше, и это вызывало у меня большое сожаление.
После Великого Воссоединения Церквей в нашей религии мирно уживались ритуалы протестантов и католиков. Такой союз был бы вряд ли возможен, не опустоши Последняя Война Азию и Африку. А возрождение христианства как в ожившей Европе, так и в Америке привело к съезду церковников, на котором учредили Церковь Воссоединения во главе с Советом патриархов. После того как воители Господа Бога одолели ересь пятидесятников, правительство Организации Объединенных Наций приняло Церковь под свое крыло, и та стала его опорой.
Власть Совета патриархов мало-помалу ослабела, но он и теперь представлял объединенную церковь. Как-то на Совет пригласили меня, и мы прозаседали два дня, но информацию о наших переговорах патриархи предавать гласности не стали.
У нас над головами, в непосредственной близости от запретной для полетов зоны, завис вертолет. На нем были опознавательные знаки «Всемирных новостей».
— Лучше вам поторопиться, сэр. Возможно, у них есть телеобъективы, — сказал Тилниц.
— Конечно. — Но моя нога повисла над ступенькой. — Те кадеты из казармы Крейн... Поделикатнее с ними.
— Непременно, — заверил меня Хазен.
— Они прошли через такое... — Я вздохнул, вспомнив свое глупое обещание Арлине. Кивнул Тилницу: — Подождите меня здесь. Я скоро вернусь.
Я не позволил начальнику Академии и его офицерам проводить меня до казарм, но Хазен настоял на том, чтобы со мной в качестве помощника отправился Ансельм. Согласиться с этим было легче, чем отказать.
Вскоре я уже стоял возле казармы, тяжело дыша после пешей прогулки. Спальня оказалась такой же, какой и оставалась в моей памяти, — длинная, низкая, отделанная деревом, всего лишь на четыре ступени выше земли. И я когда-то провел здесь два года...
— О, это вы. — На меня из-за двери сердито смотрел сержант Грегори. Ясно, что меня еще не простили.
— Разрешите войти?
— Входите, если нужно. — С явной неохотой он посторонился.
— Что вы им рассказали?
— Что ведется расследование.
В это время прозвенел молодой голос:
— Внимание! Смирно!
Тут же двадцать пять одетых в серое кадетов побросали все дела и построились в шеренгу.
Пять коек были разобраны, и вещи их бывших владельцев лежали стопками на матрасах. Потом близкие друзья несчастных выберут себе что-то на память. А оставшееся будет отправлено безутешным родителям. Так было принято на Флоте.
— Вольно. — Я подождал, пока ребята расслабились. — Я прибыл сюда накануне вчерашней трагедии. И вам, кадетам, необходимо понять...
Да никогда они этого не поймут. Смерть — это что-то, что случается с кем-то другим. Но только не с ними самими.
Сквозь дымку десятилетий ко мне на миг прилетело ощущение собственного бессмертия, которое так меня поддерживало — но лишь до того страшного дня, когда я потерял своего лучшего друга. Джейсон был похоронен в Кардиффе. И прошло много-много лет, прежде чем я решился там побывать.
— Послушай, приятель, — обратился я к кадету-капралу, — как твое имя?
— Дэнил Бевин, сэр. — Почему его фамилия показалась мне такой знакомой? Я постарался напрячь память, но тут же оставил эти тщетные попытки. Ему было не больше четырнадцати. Узнал ли он меня? Нет, кадеты ко всем обращаются «сэр». Ко всему, что движется.
— Я — Генеральный секретарь Сифорт. — Он меня узнал, и у него слегка отвисла челюсть.
— Вы хорошо их знали? — Как же не знать, идиот ты этакий, ведь у них койки были рядом. — То есть, я имею в виду, именно их?
Глаза парня заблестели:
— Джимми... то есть я хочу сказать, кадет Форд, сэр. Мы с ним...
— Кто еще с ними дружил? — Я осмотрелся по сторонам.
— Сантини помогала мне в навигации... — смущенно промолвила одна девочка.
— Мы с Эйкеном были из одной школы... Понемногу, словно смущаясь, кадеты рассказывали о своей дружбе с погибшими.
Мне было трудно подыскать нужные слова.
— Я тут ничего не могу поделать, и Флот тоже — чтобы как-то возместить утрату. Я очень сожалею. — Это прозвучало как-то не так. — Это наша промашка, что мы вас не защитили. От лица Академии я приношу вам свои извинения.
Сержант бросил на меня изумленный взгляд. Мои слова походили на ересь. Кадеты на Флоте были низшими из низших. Никто никогда перед ними не извинялся.
— Сэр? — Это осмелел кадет-капрал. Сержант нахмурился. Кадеты говорят, только когда их спрашивают.
— Да, Бевин?
— Что с ними случилось? Что за смесь там была?
— Мы раскопаем здесь все до самого донышка, обещаю вам. И когда это будет сделано, все объясним вам, насколько сможем. — Опять прозвучало неладно. Даже больше чем неладно — это была откровенная ложь. Мы уже знали, что произошло. Я тяжело опустился на серое одеяло безукоризненно заправленной койки. — Подойдите-ка все сюда, если вам не трудно. — Я подождал, и кадеты обступили меня полукругом. — Форд, Сантини и остальные были убиты. В камеру впустили нервно-паралитический газ «зеленые». А ваши товарищи были выбраны как символ, понимаете? — Смотреть в их изумленные глаза было непросто, и я дал волю своим растрепанным чувствам. — Фанатики-экологисты использовали их, чтобы преподать урок мне. Вот что бывает, если позволять разным диссидентам читать их ядовитые проповеди.
— Бред какой!
Грегори одним прыжком пересек казарму, схватил Бевина за грудки и хорошенько встряхнул:
— Выбирай выражения, ты, молокосос...
— Дайте ему сказать, — глухо произнес я, но мой голос словно резал воздух.
Сержант подтолкнул кадета ко мне. Мальчик споткнулся и, чтобы не упасть, чуть оперся о мои колени. Я вздрогнул:
— Ну?
Бевин глубоко вздохнул и отпрянул назад:
— Это не «зеленые», а террористы. Неужто вы не видите разницы?
— А ты сам «зеленый»?
— Да! Как и мой отец. Вы же не считаете это противозаконным?
— Проклятье! Черт знает что здесь творится! — выругался я. — Мне не о чем с вами говорить.
— Представители Совета по защите окружающей среды выбраны в Генеральную Ассамблею ООН. Люди за них. Нас...
— Всего ничего.
— ...Нам не нужны бомбы или нервно-паралитический газ.
Все стояли, опустив глаза. В казарме повисла тишина. Одетые в серую форму мальчики и девочки и их сержант оцепенели, увидев, как какой-то кадет наскакивает на главу всемирного правительства.
Я откашлялся.
— Пятеро ваших товарищей мертвы. Если бы не эти «зеленые»...
— Террористы, сэр!
— Разве вы ничего не понимаете, ребята? Дорогу таким убийцам прокладывают политики — своими сладкими речами да законами, которые принимаются больше для умасливания избирателей, чем для какой-нибудь реальной пользы. — Я сжал кулаки, вспомнив бесконечные дебаты в Сенате, шумные заседания Ассамблеи.
Зализывание ран после войны с космическими рыбами отняло слишком много времени и средств. У нас имелись обязательства перед колониями и перед собственным народом. И мы были не в силах ликвидировать последствия векового пренебрежительного отношения к природе. Земля и климат оставались в руках Божьих. «Зеленые» смещали правительства, требовали все больше денег, разбивали семьи...
— Вы и правда так думаете, сэр? — На лице кадета читалось разочарование. Более того, ощущение предательства.
И весь мой пыл в момент угас.
— Я не знаю, что я думаю. Я просто устал, мне слишком долго пришлось быть Генсеком. — Я оперся на свою трость и начал подниматься. — Я ухожу.
Бевин взглянул на сержанта, повернувшись спиной ко мне:
— Сэр, я очень сожалею, если...
— Поздно извиняться за это. — И я затопал к двери. Снаружи меня ждал гардемарин. Я заметил, что глаза у него покраснели.
— Над чем это вы тут рыдаете?
— Ни над чем, сэр. — Ансельм вытянулся в струнку, старательно подтянул живот.
— Вольно, — рыкнул я. Гардемарин был никак не виноват в безобразном поведении кадета-капрала. Ступая на дорожку, я неимоверным усилием придал своему голосу как можно больше мягкости. — Телесное наказание? — К гардемаринам и кадетам принято было относиться как к джентльменам весьма юным, и они подвергались наказаниям наравне с простыми матросами.
— Никак нет, сэр.
— Что же тогда?
— Всего лишь... — Он сделал глотательное движение. — Вчера я помогал Сантини надевать скафандр. У нее всегда возникали проблемы с застежками. Всегда...
— Вы... были друзьями? — Такие панибратские отношения в Академии не поощрялись, однако я вспомнил одного гардемарина, благодаря которому мне — кадету — служилось легче.
Ансельм подавленно кивнул.
— Что мы делаем, сэр? — В его голосе слышалась мольба.
— Исполняем наши обязанности. Это единственный ответ, который мне известен. — Но я не ограничился словами. Мои руки протянулись вперед помимо моей воли. — Подойди сюда, мальчик. — И я осторожно прижал его рыжую голову к своей груди.
— Это не так... если бы мы...
— Понимаю.
— Она так старалась!
— Они все старались.
Через какое-то время парнишка высвободился, ковырнул носком ботинка землю.
— Она играла моими волосами.
— Весьма смело для кадета. — Мы зашагали вперед.
— Она знала, что ей не о чем беспокоиться. — Он шмыгнул носом. — Видеть ее лежащей там...
— Могу себе это представить.
— Кровь у уголков рта. — Он поежился. — Ну, почему, сэр? Почему ей довелось найти такой конец?
— Не знаю, сынок.
Голос Ансельма был таким тихим, что я его едва слышал.
— Мне так тоскливо без нее.
Мы подошли к дому начальника Академии.
— Сэр? — отдал он честь. — Вертолетная площадка — там. — Дорожка уходила влево.
— Знаю. — И я пошел прямо.
— Куда вы идете?
— Исполнять мои обязанности.
Когда мы приблизились к кованым воротам, я пригладил волосы и поправил галстук.
Впереди хищной стаей стояли репортеры, направляя объективы своих камер через решетчатую ограду. Мое лицо сделалось непроницаемой каменной маской.
— Приземлились, сэр.
Я вздрогнул и глянул через мутное окошко вертолета. Мы сели на бетонную пыльную площадку в моей вашингтонской резиденции.
Вдали за забором колыхались в жарком, влажном июльском воздухе красные клены. Резиденция располагалась неподалеку от старого Вашингтона, за рекой — словно гнездышко, спрятавшееся посреди холмов Вирджинии от наступающей отовсюду урбанизации. Дом был выстроен в стиле поместий южан перед Гражданской войной. Деньги на этот подарок мне собирали по подписке, когда заканчивалось мое первое хождение во власть.
В доме было семь спален и полно веранд и террас. На участке также располагалось много беседок, увитых плющом флигелей и небольшой коттедж. Все это ограждали высокие каменные стены.
Я как мог отбрыкивался от незаконного подношения, но в конце концов победил здравый смысл Арлины. Дом требовался прежде всего нашему маленькому Филипу: Фити должен был где-то жить, а сбережений у меня оказалось — кот наплакал.
— Ты это заслужил, — убеждала меня Арлина, и в итоге мне пришлось пойти на попятную.
Торчать в Ротонде в Нью-Йорке становилось тошнее день ото дня, и я старался бывать там как можно реже. Конечно, на сессиях Генеральной Ассамблеи надо было присутствовать. Возникали и другие ситуации: например, мое правительство нуждалось в защите от нападок разных выскочек из Земельной партии. Приходилось осаждать и так называемых независимых парламентариев, которые из кожи вон лезли, чтобы устроить какие-то свои делишки. Дай волю всем этим ребятам — и они в два счета проголосуют за вотум недоверия и свалят любое правительство.
Но когда мое присутствие в Нью-Йорке не являлось крайней необходимостью, я работал дома и принимал делегации и всевозможных представителей в своей комфортабельной берлоге. Может, кому-то это было и не по нраву. Но ежели я людям не нравлюсь — пусть выберут другого.
Система выборов у нас получилась сложной донельзя. Члены Ассамблеи выдвигались от регионов, соответственно странам и народам. Они занимали свои кресла 4 года — если правительству не выносился вотум недоверия, если не менялось законодательство или Генеральный секретарь не распускал Сенат и Ассамблею и не назначал новые выборы. С другой стороны, Сенат не мог отправить в отставку правительство, вынеся ему вотум недоверия, но мог бесконечно тянуть волынку с новыми законами. Сенаторов выбирали на шесть лет, и они были настолько независимы, что это противоречило здравому смыслу.
Я протер глаза. Несмотря на все мои привилегии и причитавшиеся мне удобства, межконтинентальное путешествие было утомительным. Во время двухчасового суборбитального перелета из Лондона я немного подремал, но мое стареющее тело все еще требовало отдыха. С легкой тоской я вспомнил тесную униформу, в которую когда-то облачился, получив звание гардемарина, а потом и капитана. Тогда небольшой недосып только бодрил меня — или мне так казалось. Я зевнул:
— Где Арлина?
Марк Тилниц что-то зашептал в свои ларингофоны и закивал головой в знак ответа:
— Наводит порядок после визита голландцев.
Это означало, что она руководит прислугой. Меня бы удар хватил, если б я увидел, как она собственными руками моет стаканы. Мы с ней по горло насытились устройством быта в молодые годы. И все же мы здесь жили и должны были иметь что-то, кроме помещений для официальных встреч и приемов. С готовкой и уходом за садом нам помогали, однако в собственный кабинет я не пускал никого, кроме моего гардемарина. А со своими помощниками из ООН общался посредством мобильника, е-мэйла и факса.
Я поднялся на веранду. Двойные стеклянные двери уютного кабинета манили меня. Я поколебался — и выбрал другой путь, шагнув в освещенную солнцем приемную, где располагался стол моего адъютанта, окруженный голографическими экранами. Мои помощники смотрели на них, комментируя увиденное и услышанное.
— ...как старый лев, встретивший стаю волков. Взгляните на него!
— Да, я отвечаю за свой действия. Отвечаю за мое правительство, за Военно-Космический Флот, за жизни этих бедных кадетов. Я серьезно отношусь к своему долгу.
— Что вы теперь собираетесь делать?
— Отправиться домой и начать расследование этого дела.
— А когда найдете террористов?
— Даст бог, поприсутствую на их казни.
— Да, рыбалка предстоит хорошая.
— Он это и имел в виду. Отменил встречу с Винце Канло.
— Господин Генеральный секретарь, независимые требуют расследовать, как финансировалось строительство «Галактики». Означает ли это сделку между вами и Земельной партией?
— Смотри-смотри! Сейчас он им выдаст!
— В этом вопросе все ясно. И мы, и они согласны, что нам необходим сильный Флот. И финансирование такого строительства — путь к достижению этой цели.
Раздался стон.
— Так и есть! Признал, что здесь имеет место сделка.
— Старики не врут. Даже если этот старик... О! Господин Генеральный секретарь! — Чарли Витрек, мой преданный помощник-гардемарин, вскочил на ноги. Джеренс Бранстэд, руководитель администрации, поднялся чуть медленнее. Повисла неловкая тишина.
— Привет, Джеренс.
Здесь, вдали от вездесущих голографокамер, я ослабил галстук и снял куртку, которую тут же подхватил Чарли.
— Господин Генеральный секретарь, вы будете идти на дальнейшие уступки «зеленым» в результате...
— Это оскорбительный вопрос. Нет и еще раз нет. Мы не будем поддерживать терроризм. Эти люди разоблачили сами себя, они пытаются повернуть время вспять.
Бранстэд одобрительно кивнул в сторону экрана:
— Хорошо сказано.
— Вы поддерживаете призыв рейхсканцлера Мундта к повсеместному пересмотру планов по борьбе с загрязнением окружающей среды?
— Нет. Вопрос будет изучаться снова и снова. Мы делаем все, что можем. Мундт защищает дрезденских производителей чипов — между тем принимаемые нами меры не приведут к закрытию этих заводов...
Мне вспомнилось, что я старался говорить примиренчески. Мундт был супранационалистом, членом моей же правительственной партии, но ему приходилось защищать интересы своей национальной промышленности от разных законодательных ограничений. Временами с ним было трудновато сладить. А Уайденер, британский премьер-министр, как раз в это время стал требовать ужесточить природоохранное законодательство. Мне, как Генеральному секретарю, просто надо было держать середину. Экологические проблемы обсуждались столетиями, и я не видел причин рубить сплеча.
— Вызывают ли у вас гораздо большую тревогу трещины в Дамбе Трех Ущелий теперь, когда...
— Выруби это чертову говорилку!
— ...в результате дождей озеро наполнено водой на тридцать процентов выше нормы?
Изображение моего лица на экране погасло.
— Держались что надо, сэр, — изрек Витрек. Он пробежался пальцами по прическе, но, как и обычно, упрямые волосы продолжали торчать как попало. Устроить их как-то по-другому гардемарин не мог.
— Что бы я без тебя делал — без твоего одобрения? — нахмурился я.
Парень усмехнулся, слишком хорошо меня зная, чтобы расстроиться.
— Как только вы смогли стоять рядом с этими стервятниками?
— Зажал нос как следует.
Чарли принес мне кофе — черный и крепкий, как я любил. Гардемарин — не лакей, и с ним не следует обращаться как с лакеем. Однако Витрек непостижимым образом находил способ быть полезным, даже когда его ни о чем не просили. Скучновато будет без него, если он перейдет на другую службу.
Словно прочитав мои мысли, Чарли спросил:
— Вы не нашли мне замену?
— Мы работаем над этим.
— Воображаю, как это сложно.
Промолчи я, на этом дело бы и закончилось, но было видно, что он жаждет довести разговор до конца.
— Продолжай, Чарли.
— Я имею в виду, он должен быть находчивым, искренним, терпеливым, как того требуют его обязанности... — Казалось, он говорил именно то, что думал.
— Да, в последние два года мне этого недоставало. — Конечно, все было не так, но я наслаждался этим спектаклем. — Ничего насчет твоего нового назначения?
— Пока ничего, — скривился он. Конечно, ему ужасно хотелось отправиться на действующий корабль. Я мог бы в два счета решить этот вопрос, но в этом не было необходимости. Наверняка он рассчитывал попасть на «Галактику».
— Что у нас намечается после обеда?
Чарли посмотрел на монитор своего компьютера:
— В пять должен быть мистер Кэрр. Он останется на ночь.
— Отлично. — Несмотря на усталость, мое лицо озарилось улыбкой.
Дерек Кэрр являлся отпрыском древнего рода планеты Надежда. Когда мы встретились на «Гибернии», он летел пассажиром — заносчивым шестнадцатилетним юнцом. После гибели офицеров откликнулся на мой призыв и стал кадетом. Выполнять эту роль ему было трудновато, да еще с учетом моей собственной нерешительности и неопытности. Тем не менее при первой возможности я сделал его гардемарином. Мы вместе мотались по этой планете-колонии и по прошествии многих лет остались хорошими друзьями.
— Арлина организует небольшой прием в связи с приездом мистера Кэрра, — осторожно вставил Джеренс Бранстэд.
У меня вырвался стон. Моей жене было прекрасно известно, что роль хозяина дома мне не по нутру. Я мог вести с гостями деловые беседы или обсуждать государственные вопросы — раз уж меня выбрали, жаловаться не приходилось. Но на частных вечеринках я чувствовал себя, словно неуклюжий гардемарин, попавший в компанию капитанов.
— Но приглашен Джефф Торн, — добавил Джеренс.
— О! — Я улыбнулся. Адмирал Торн, мой наставник во время учебы в Академии Флота, был предшественником Бранстэда на посту руководителя администрации Генсека. Сейчас он, выйдя на пенсию, жил в Лондоне.
Я посмотрел на часы:
— Надо бы мне переодеться.
И, держась за перила, я поднялся по лестнице. Предлагали установить лифт — но я не хотел и слышать об этом. Мне и без того уже немало лет, так что нечего изображать старика. А то в следующий раз приставят кого-нибудь ко мне еще и слюни подтирать.
— Говорят, это такая громадина, — произнесла женщина лет тридцати в легком, ярком, розовато-лиловом костюме с аметистовыми браслетами на руках. Я силился вспомнить ее имя. Мой ищущий взор остановился на Арлине.
— Для сравнения: мой первый корабль, «Гиберния», вмещал сто тридцать пассажиров. «Галактика» — больше трех тысяч.
— Целый город. Ее капитан должен чувствовать себя губернатором колонии.
— Капитан Стангер? — Я лишь однажды его видел. В начале своей службы на Флоте он перелетал из одной колонии в другую, а потом обосновался в штабе Адмиралтейства в Лунаполисе. — Я его как следует и не знаю.
— Почему же вы его назначили?
— Я этого не делал. Я всего лишь Генсек. Улиссеса Стангера на «Галактику» назначали в Адмиралтействе, и я не видел причин это переигрывать. Его выбрали с учетом опыта межзвездных перелетов и отчасти, подозреваю, по политическим соображениям.
Я снова пожалел, что лучшие силы Флота концентрируются на одном корабле. Хотя при этом будет решено много задач. С полными грузовыми отсеками и тщательно отобранными пассажирами, «Галактика» может сразу основать новую колонию. Вооружения на ней достаточно, чтобы подавить любое восстание. Оборудованная двигателями последней модификации, в межзвездном пространстве она развивала весьма недурную скорость, хотя и оставалась заметно медлительнее быстроходных боевых кораблей. Но тут уж ничего было не поделать: эти корабли имели гораздо меньшую массу, и потому на те же перелеты им требовалось на несколько месяцев меньше.
Арлина взяла меня под руку. Ее кремовое платье сидело на ней как нельзя лучше, выгодно подчеркивая мягкие линии плеч.
— Ник готов говорить о своем Флоте бесконечно, — сказала она, увлекая меня за собой. — Позвольте, я с ним пройдусь, Лоис. — И мы пошли прочь.
— Спасибо, дорогая.
— У тебя был такой потерянный вид.
Она подвела меня к веселой компании, расположившейся у мраморного камина. Это были бизнесмены, надеявшиеся разнюхать что-нибудь полезное для их межзвездной коммерции. Но с ними стояли Дерек Кэрр и Джефф Торн.
Подошел официант с подносом, и я взял бокал искрящегося вина.
— Добрый день, сэр.
— Дерек! — Я широко улыбнулся. Как это похоже на него — именовать меня «сэром» после всех этих лет, когда он был главой правительства, то есть лицом, равным мне по чину. — Твои деловые переговоры идут хорошо?
— Ха, — хмыкнул он. — Кажется, мои земляки успели забыть, чем мы тут занимаемся. — Морщины на его лице стали заметнее. — Мы собираемся ослабить ту железную хватку, которой ты вцепился в перелеты. Вы и сами это знаете.
Только через наши трупы — то есть Флота, мистер Кэрр, — вскинул брови Торн. Впрочем, голос его звучал дружелюбно.
Окружающие навострили уши, и это несколько сбило нас с толку.
— Ты уже сколько лет так угрожаешь, — сказал я Дереку.
Существовали еще частные межпланетные корабли, и их было много. Но только корабли Флота совершали межзвездные перелеты. Отчасти вопрос этот решали деньги, отчасти — политика правительства.
— Я видел вас сегодня по голографовизору, сэр. Держались прекрасно, сэр.
— О, и ты тоже, — простонал я.
— Они до сих пор не могут понять, как вести себя с тем, кто просто стоит перед ними и говорит чистую правду, — усмехнулся он. — Я время от времени тоже пытаюсь так делать. Проблема в том, что наши плантаторы такие хитрюги. Лавировать и изворачиваться у нас — норма жизни.
Я скривился. После той гнусности, которая произошла на Фарсайде, я поклялся никогда больше не лгать, чего бы это ни стоило. И это помогало мне оставаться в здравом уме.
— Ник... — Дерек был одним из тех немногих, кто мог так ко мне обращаться. Его глаза посерьезнели. Я поднял брови. — Эта Лига экологического действия... Насколько это серьезно, по-твоему?
— Они убили наших кадетов! — взорвался Торн.
— Я не это имею в виду. Насколько серьезны их угрозы?
— Пока ничего определенного сказать не могу, — осторожно ответил я. — Мы о них ничего не знаем.
«Пока не знаем», — добавил я мысленно.
— Ты читал их манифест? — Да, во время полета.
— Там больше говорится о «Галактике», чем об окружающей среде. Ты обратил внимание?
— Этот корабль — просто символ, Дерек. Только и всего.
— Не стану пытаться подсказывать, как вам решать ваши проблемы, сэр, но...
— Пожалуйста, подскажи. — К его голосу я прислушивался, что вообще являлось редкостью.
— Я слышал один разговор о «Галактике». И в нем было что-то странное.
— Что же это?
— Как вы сказали, «Галактика» стала символом. Ее или любят, или ненавидят. «Зеленые» все как один причитают, что она дорого обошлась человечеству. На Флоте ее защищают, но «зеленых» презирают и ненавидят так сильно...
Торн тоже решил вставить словечко:
— Ребятишки немного разнервничались и гонят волну. Можно не обращать внимания.
Я кивнул в знак согласия.
Дерек внимательно на меня посмотрел:
— Вы точно так считаете?
— Да. — Голос мой звучал твердо, но в глубине души я не чувствовал уверенности. Господи, и зачем только я дал добро на финансирование этого строительства? Даже если бы «Галактика» не получила строки в бюджете...
— Я рад, что вы ее построили, — просто сказал Дерек. И продолжил с усмешкой: — Вы увидите, что «Галактика» и «Олимпиада» будут использоваться как извозчики. Транспортники. Наилучшим вариантом для них будет — открывать новые колонии. — Он криво усмехнулся. — А наши соплеменники из далеких планетных систем весьма нуждаются в любых союзниках, которыми мы можем их обеспечить.
Даже будучи шуткой, это меня встревожило.
— Разве планета Надежда нуждается в защите, Дерек?
Между тем мое внимание переключилось на редеющую толпу гостей. Мне надо было обойти зал хотя бы для того, чтобы всем сказать «до свиданья».
— Не от вас, сэр. Это само собой разумеется.
Да уж. Во время моего визита в Сентралтаун, тамошнюю столицу, меня возносили как героя, чуть ли не боготворили. Так бы там и оставался всю жизнь.
Дерек задумчиво на меня посмотрел:
— Однако вы не вечно будете Генсеком. И, даже пребывая в этой должности, вы не можете управлять всеми делами с Земли.
Я хмыкнул:
— Я и не управляю Надеждой. — Всем было хорошо известно, что еще юным капитаном я помог Надежде отстоять независимость, когда Флот отказался поддержать ее и отразить атаки внеземных существ.
— Кое-кто жалеет, что вы этим не занимаетесь. О нет, не на Земле. — Он приглушил голос: — Знаете епископа, которого патриарх послал в Сентралтаун?
— Нет.
Торн потер подбородок:
— Эндори? Это человек Сэйтора, и он консерватор. — Адмирал взял коктейль с подноса проходившего мимо официанта.
— Мы с ним уже с полдюжины раз сталкивались лбами, — сообщил Дерек. — Многовато он на себя берет. Даже угрожает объявить меня незаслуживающим доверия.
У меня перехватило дыхание. От лишения доверия до отлучения от церкви — один маленький шаг. А это уже совсем худо. Ни один человек, думающий о спасении своей души, не станет знаться с политиком, которого церковь лишила доверия. А после отлучения от церкви его будут сторониться даже жена и родные дети.
— Будь осторожен, — сказал я.
— У епископа меньше поддержки, чем он полагает. Сейчас религиозность в людях поослабла. Если заварится серьезная каша, я могу поставить на голосование вопрос об отделении церкви от государства.
— Дерек! — Я был не оскорблен, а просто шокирован. Он клятвенно поднял руку вверх:
— Только если не будет другого выхода. А ты, что, предпочел бы, чтобы я вынюхивал, не воруют ли наши плантаторы зерно?
— Боже упаси. — Я хлебнул из бокала.
— На других планетах дела обстоят неважно. Колонии всем уже поднадоели, и ты не представляешь, как они в нас нуждаются. Цены на поставляемые туда продукты питания и сырье растут как на дрожжах. Скоро торговый баланс будет в нашу пользу. И тебе нужна наша дружба, Ник. А ее не добиться неуклюжими угрозами и давлением.
— Не было ни единого случая, чтобы я...
— Не ты сам, а твое правительство. Правда, тебе не мешало бы почаще бывать в колониях.
— Он не может. — Со старыми привычками тяжело расставаться: Торн бросился на мою защиту. Даже на самом быстроходном корабле до Надежды пришлось бы добираться девять месяцев.
— О чем, по-твоему, мне не докладывают?
— Что касается колоний — то о смертных казнях через повешение, якобы за государственную измену или ересь. — Дерек покачал головой. — А на самом деле — всего лишь за болтовню на политические темы. Никаких революций там нет и быть не может.
— Разберусь с этим.
— Флот, конечно, поддерживает колониальных губернаторов. Кое-кто из наименее выдержанных капитанов настаивает на массовых казнях или бойкоте. В Сенате есть силы, которые хотят отобрать независимость у планеты Дальняя, вернуть ей колониальный статус. Говорят, что...
— Это все пустая болтовня. Я разберусь. — Неандертальцев везде хватает. Их страшат любые перемены.
— Как я уже сказал, тебе не вечно быть Генсеком. — Дерек смерил меня оценивающим взглядом. — Хотя несколько лет у тебя еще осталось.
— Поговорим об этом позже. — Дерек оставался у меня на ночь, как и руководитель моей администрации. С Джепенсом Бранстэдом мы дружили еще с тех давних времен, когда я, совсем юнцом, оказался в Сентралтауне. Званый ужин, по всем признакам, заканчивался. Арлина кидала на меня выразительные, как никогда, взоры. Я направился к дверям, где она стояла, провожая гостей.
— Какое облегчение! — Я стряхнул ботинки и поставил ступни на пуфик.
— Ты ботинки имеешь в виду? — нахмурилась Арлина. Она вытирала стол. — Это же были твои любимые друзья...
— Это был просто прием. — Я махнул рукой в сторону опустевших комнат. Помощники не спеша убирали пустые стаканы и остатки трапезы.
Бранстэд с удобством расположился на софе, Дерек сидел рядом с ним.
— Между прочим, насчет этой пресс-конференции в Девоне...
— Только не сейчас. Пожалуйста!
— ...Когда Винце Канло лезет со своими вопросами, можно просто ответить уклончиво. Не обязательно с ним пикироваться.
— «Мир новостей» нас ненавидит, — с горечью бросил я. — Это марионетки Земельной партии.
— Тем больше причин его не раздражать. Соблюдать определенную дипломатию...
— Это не для Ника. Он никогда таким не был, — хмыкнул Дерек и стрельнул глазами на Бранстэда: — Ты ведь давно с ним, мог бы и знать.
— А если бы ты увидел, как с ним обращаются, точно с игрушкой?
— Я бы сказал ему правду. — Дерек поджал губы и повернулся ко мне: — Допускаю, что они оказывают на тебя какое-то давление, Ник. Политика в области охраны окружающей среды определяется не лично тобой.
— Уровень воды в Мировом океане поднялся не по моей указке. — Я старался, чтобы мой голос звучал не слишком угрюмо. — И не я вызвал оползни в Санта-Монике.
Арлина передала поднос с пустыми стаканами официанту и устроилась возле меня на подлокотнике кресла:
— Жалость ко всем нам, моя любовь? — Ее пальцы легли на мой затылок.
— Не совсем так, дорогая... — Я вздохнул. — Не могу же я всем нравиться.
— Ты нравишься мне. — Внезапно ее рот оказался рядом с моим, и она одарила меня долгим поцелуем. — А это все мышиная возня у твоих ног. — Еще один поцелуй. — Ты прекрасно держишься. Твой голос — как глас Бога. Когда Канло поднял вопрос о том, что сталось с Бангладеш...
Я стал терять терпение. Точно так же я себя чувствовал, когда «Весь мир на экране» пытал меня насчет возведения защитной дамбы в Нью-Йорке. Будто они не знали, что их вопросы работают на Лигу экологического действия. Разве могут журналисты поддерживать таких экстремистов?
— Тебе больше делать нечего, как только торчать у экранов голографовидения? — прорычал я.
— Это что-то новенькое, любовь моя. — Арлина пересела ко мне на колени — очаровательная, стройная женщина. Я почувствовал возбуждение.
— Хм. — Я беспомощно огляделся. — Надо помочь навести порядок в доме.
— Он застеснялся, — мягко сказала она Джеренсу, вставая с моих колен. — Или я ему надоела.
— Арлина! — воскликнул я, жалко улыбнувшись.
— Ночью ты должен будешь меня в этом разубедить, — со смешком промолвила она.
Я изо всех сил старался не покраснеть.
Заговорив с Дереком, я прошелся по комнате. Просто удивительно, как эти ребята умудряются везде устроиться с выпивкой-закуской. Как-то однажды я взял фонарик и...
— ...патриархами? — услышал я хвостик какой-то фразы Джеренса, который теперь вежливо дожидался от меня ответа.
— А? — Я вынырнул из своих воспоминаний в настоящее.
— Мы должны подготовить эту встречу, — прозвучало терпеливое объяснение. Он знал меня много лет и поэтому не раздражался.
— А как мы можем это сделать? — Я не мог понять, чего от меня хотят. — Можно использовать бюджетную статью о религиозном образовании. Что там у нас запланировано на следующий год?
— Можно попробовать, но сомнительно, что удастся специально для этого собрать сессию...
— Ники! — Арлина шлепнула меня по плечу. Что-то в ее голосе заставило меня прервать разговор с Дереком. — Фити пришел. Наш Фити.
Я пристально на нее посмотрел.
— Хочет с тобой поговорить, — продолжила она.
— Нет.
— Пожалуйста, любовь моя.
— Нет. — Я отвернулся, но она схватила меня за руку и дернула. — Не покидай меня, Ник Сифорт!
— Поговори сама со своим сыном.
Дерек как бы между прочим поднялся с кресла и стал перемещаться к выходу. Я жестом остановил его. Он был моим старым другом, и у меня не было от него секретов.
— Ни сегодня, ни когда-либо, Арлина. После Девона...
— Ник, так дальше не может продолжаться. Вы оба — как маленькие дети.
— Не называй меня...
— Он ждет тебя в соседней комнате.
Я посмотрел на Дерека и Бранстэда, но они молчали.
— Ну?
Дерек пожал плечами:
— Я далек от всего этого...
— Проклятье!
— Давно вы в разладе?
— С год или около того, — пробурчал я. Арлина скрестила руки на груди:
— Почти три.
— И все это время ты чувствуешь себя несчастным, — сказал Дерек.
— Я не из таких. Он сам заслужил...
— Ради бога, Ник! Я знаю тебя сорок лет.
Пришлось мне пойти на попятную:
— Даже если бы мне самому этого захотелось — тут дело в принципе.
— Господин Генеральный секретарь, не будьте задницей. — Сказано было как бы в шутку, но глаза его глядели серьезно.
— Ты сегодня уже второй, кто мне на это намекает. — Долгое мгновение я смотрел на ковер. — Не знаю, надо ли мне его видеть. Это продолжалось так долго, и когда он оставил...
— Привет, па.
Я вздрогнул.
Филип стоял в дверях.
В свои двадцать четыре года он выглядел именно так, как я и хотел. Хорошо сложенный, опрятный, симпатичный — по крайней мере, на мой отцовский взгляд.
— Филип! — Я сделал было движение к своему любимому кожаному креслу, но сесть в него значило продолжить разговор. А мне хотелось совершенно противоположного.
— У тебя все в порядке? — спросил он.
— Ты затем пришел, чтобы это спросить? — Мой голос был предельно жестким.
Дерек с Бранстэдом обменялись взглядами, но ни один не произнес ни слова.
— Нет, сэр. — Руки Филипа принялись нащупывать карманы. — Когда я узнал о происшествии в Академии...
Я ждал молча, никакими поддакиваниями не поддерживая беседу.
Он перевел взгляд на мать:
— Мне лучше уйти?
— Может, будет время... — начал я.
— Ник! — Это встрял Дерек. Я сжал кулаки:
— Говори, зачем пришел.
— Мы ничего не могли с этим поделать, — откровенно сказал Ф. Т. — Клянусь Господом, — Его глаза искали мой взгляд в надежде увидеть в нем прощение.
— Филип, Совет по защите окружающей среды состоит из фанатиков, которые без конца создают нам проблемы. Вы задумали убийство наших кадетов? Нет. Но вы создали ту атмосферу, в которой подобное стало возможным. И это непростительно. — Джеренс открыл рот, чтобы изречь что-то благоразумное, но я остановил его жестом. — Да, вы это сделали, ваш Совет! Ваши постоянные нападки на нашу политику, эти подкопы под нас в Генеральной Ассамблее...
— Па, как вы можете противодействовать нам? Ты знаешь, что произошло в Бангладеш?
— Я был там.
Да, я побывал на крохотных островках, что остались от этой потонувшей в трясине страны.
— А ты знаешь, что творится в Голландии? Или в Луизиане? Что происходит в Микронезии?
— Может, хватит о политике, вы двое? — Дерек стоял, уперев руки в бедра.
Я не обратил на него никакого внимания.
— Филип, потребовались бы усилия многих поколений, чтобы повернуть вспять...
— Не потребовались бы. В нашем Совете провели исследования. Все просчитали. Я сам проверил все цифры, потому что это был мой проект. Через более или менее длительный срок реальная работа по защите окружающей среды на самом деле спасет...
— Через какой это срок? — пристально посмотрел я на него. — Опять же через несколько поколений?
— Замолчите, вы оба! — Дерек каждым своим дюймом в этот момент являл губернатора планеты Надежда.
— Тридцать лет, — упрямо сказал Фити.
— Мы должны платить больше, чем запланировано во всем бюджете этого года. Филип, у нас нет таких денег. — Сколько раз мы еще будем сталкиваться на этой дорожке — мой непримиримый сын и я?
— Уловы рыбы в южной Атлантике опять снизились. Это уже пятое лето...
— А импорт продуктов питания из колоний вырос. Одно уравновешивает другое.
Я посмотрел на дверь за его спиной, надеясь, что он поймет намек и уйдет.
— Не хочу при этом присутствовать. — В глазах Дерека сверкнул опасный огонек. — Джеренс, давай оставим этих лунатиков. — Он потянул Бранстэда за рукав. — Ник воображает, что он у себя в Ротонде и спорит с каким-то деятелем Земельной партии. — Он шмыгнул мимо меня. — А ты! — Он остановился на мгновение, чтобы пронзить взором Филипа. — На сегодняшний день тебе нечем гордиться. Как ни удивительно, ты ведешь себя как последний болван! — И он вышел.
Бранстэд последовал за ним, пожав мне на прощанье руку.
Воцарилась тишина.
— Что-нибудь еще? — вопросил я таким же непреклонным голосом.
— Вспомни, зачем ты пришел, — мягко вступила в разговор Арлина.
Филип собрался с духом:
— Да, сэр, есть кое-что еще.
— Что же?
— Отец, я тебя люблю, — промолвил он неуверенно. Я шагнул к выходу, но мои пальцы соскользнули с дверной ручки, а он подбежал ко мне и схватил меня за руку.
— Отец, умоляю тебя! — Он упал на колени.
— НЕ СМЕЙ ДЕЛАТЬ ЭТОГО! — Я с ужасом обнаружил, что занес над ним кулак. Но вместо удара поднял сына на ноги.
Когда-то, в моей молодости, один человек уже падал передо мной на колени, но я отказался пощадить его. И с тех пор это было для меня нестерпимым.
Я закрыл лицо руками:
— Фити, уйди, прошу тебя.
— Сэр, между нами не должно быть таких отношений.
— Ты сам это сделал. Кто обыскивал мой кабинет? Кто копировал для Земельной партии секретные бумаги, касающиеся экологических вопросов?
— Мне было всего девятнадцать, и я был такой глупый! Они сказали, что это им поможет.
И цинично предали его.
— Ты никогда не был глупым. Сколько раз я просил тебя не связываться с «зелеными» радикалами. Тебе прекрасно известно, какой политический капитал им принесла твоя поддержка. И продолжает приносить!
— Мы не радикалы, — произнес он рассудительно, но тут же сорвался: — Я так люблю вас, сэр!
Не в силах что-то сказать, я повернулся к двери, изо всех сил сдерживая себя.
— Разве мы не можем снова стать друзьями? Пожалуйста?
— Ну, Ники, разве ты не можешь? — Голос Арлины был исполнен нежности.
Я проглотил комок в горле, чтобы обрести способность говорить:
— Ну, а как Джаред?
— Хорошо, сэр, — бросил Фити. Ему как будто не хотелось об этом говорить. Джаред Тенер когда-то жил с нами, еще мальчишкой, и от него было много неприятностей. Мне он сильно не нравился. А теперь они с Филипом были заодно.
— Все еще намерены породниться?
— Он хочет клонироваться.
— Чьи клетки?
— Мои.
— Дерек так клонировался.
— Я знаю.
Мы задумались. Я глубоко вздохнул:
— Ты порвешь с этими «зелеными» политиканами?
С обреченностью во взгляде он взглянул на мать.
— Нет, па, — сказал он твердо.
Казалось, это должно было привести меня в ярость, но почему-то я был рад. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы повернуться и взглянуть в глаза сыну. Отчего-то у меня началась резь в глазах. Проклятые выбросы. И дело не в том, что «зеленые» были правы, просто мы ничего не могли с этим поделать.
Руки Филипа начали теребить рубашку. Он прожег меня взглядом.
— О боже! Я не владею собой. — Это было похоже на безумие, до которого он доводил себя в детстве. Тогда маховик его мыслей раскручивался так, что Фити не мог себя контролировать. Он на мгновение закрыл глаза, стараясь дышать глубже. — Это невыносимо... О тех кадетах, сэр... Клянусь сделать все, что бы вы ни сказали, сэр... Не надо лишать меня свободы...
Господи боже мой, я больше не мог этого выносить.
Его пальцы вцепились в хлопчатую ткань рубахи:
— О, папа, прошу тебя, не плачь! Я распахнул объятия.
Со стоном он упал мне на грудь. Арлина молча вытянулась у двери. Она украдкой вытирала глаза.
Я зевнул. Было уже очень поздно, но я ценил каждую минуту, проведенную с Дереком. Арлина устроилась рядом и держала меня за руку. Бранстэд был в кабинете, звонил кому-то со своего мобильника. Кэрр расположился на мягком диване.
— Что ж, дело сделано, — сказал он. Я пожал плечами:
— А потом он пошел домой.
После наших пламенных объятий мы с Филипом еще долго проговорили. Но, несмотря на всю чувствительность сцены примирения, три года размолвки сказывались. Так или иначе, мы перешли к политике, и между нами возникла некоторая натянутость. Наконец он ушел, неопределенно пообещав, что скоро навестит меня снова, вместе с Джаредом. К своему стыду, я понял, что был даже рад его уходу.
Арлина стояла, держа в руке рюмку.
— Я рада, что вы помирились.
— А кто сказал, что это так? — Она лишь фыркнула в ответ, и я продолжил недовольным голосом: — Я вовсе не говорил ему, что был бы счастлив заключить его в свои объятия. Возможно, мой утонченный, высокоинтеллектуальный сын сам об этом догадался.
— Все, что произошло между вами... — Она покачала головой.
Наверное, хреновенько ей было в эти последние годы. Со мной нередко случались приступы ослиного упрямства.
— Прости меня. Я вовсе не хотел вас разлучать. Думать не думал об этом.
— Господи боже мой! Так-таки и не думал? — Арлина посмотрела на меня насмешливо, но ее пальцы сжали мои.
— Я не... Мы с тобой не так уж много говорили о... — Я споткнулся на полуслове.
— С тех пор, как ты закричал на него, тогда, за завтраком.
Я съежился. Не самые приятные воспоминания. До сих пор я чувствовал, что меня предали.
— И все это время ты переживала...
— Конечно. Я же его мать.
— А я его отец!
— Конечно, любимый. — В ее тоне не было и тени укора.
Я не стал спорить дальше. Арлина всегда делала то, что считала правильным.
Дерек решил напомнить о себе:
— Я рад, что все это кончилось. Ничего, кроме одиночества, ты бы не добился.
— Вы забываетесь, сэр! — холодно произнес я.
— Я забываюсь? — Губернатор федерации народов планеты Надежда, не моргнув глазом, встретил мой взгляд.
Я пожал плечами, чтобы не показать своей досады:
— Если мне понадобится обследование моих переживаний, я найду, куда обратиться за помощью.
— Он тут тебя не обижает? — возник в дверях, закончив свой разговор по мобильнику, Бранстэд.
— Нет, но пытается.
— Хватит на меня наезжать, — неудачно парировал я.
— Ты ведь всегда был одинок, а, Ник? — спокойно сказал Дерек.
Я почувствовал себя неуютно — словно меня прилюдно раздевали.
— Однозначно не скажешь, хотя в какой-то мере — да.
В детстве, живя с отцом в нашем коттедже, я действительно был одинок, если не считать дружбы с Джейсоном. Но тогда я не отдавал себе в этом отчета. Во время службы на Флоте мне как капитану корабля приходилось держать дистанцию с окружающими. Примерно то же было, когда я командовал Академией. Потом монастырь... Я быстро взглянул на склонившуюся ко мне Арлину и добавил:
— Кроме разве что женитьбы.
— Если бы это было так! — Она улыбнулась, желая смягчить горечь этих слов.
— Арлина?
Она тяжело поднялась на ноги и, встав сзади, принялась массировать мне плечи:
— Ты был любящим мужем и внимательным к тому же. Но ничто не могло разрушить стену, которую ты возвел. И виноват в этом твой отец.
— Ну и дела! — Мне оставалось только развести руками. — Что это на вас на всех сегодня нашло? — Я осторожно убрал пальцы Арлины со своих плеч и встал. — Мне надо поработать. В Азии уже утро, Хирото-сан ждет. А я хочу еще позвонить Хазену насчет того сержанта-убийцы. Чарли уже лег спать?
Мы с адъютантом частенько работали ночами. Это было самое спокойное и продуктивное время.
— Витрека через неделю заберут, — напомнил Джеренс.
— Тогда вызови кого-нибудь. У нас куча дел. Я едва не забыл, что надо выбрать нового помощника-гардемарина. Завтра мне надо лететь в Нью-Йорк на Совет патриархов. На следующий день фонд Бона Уолтерса дает банкет на околоземной станции, — В некотором замешательстве я потоптался у двери и наконец пробормотал: — Дерек, спасибо тебе.
Махнув рукой на прощание, я заковылял в свой кабинет.
В нашем с отцом доме я склонился над столом и, от напряжения высунув язык, корпел над бальзовой моделью корабля ВКС «Стойкий». Мы с Джейсоном купили его, когда ездили на велосипедах в Кардифф, что случалось далеко не часто. Я надеялся собрать модель к следующему приходу друга, чтобы мы вместе могли заняться покраской.
Я силился установить на центральную ось диск третьего уровня. «Стойкий», как и все корабли этой серии, был трехпалубным.
Тогда я и думать не думал увидеть его воочию.
Мне было двенадцать, и я был в отчаянии оттого, что мне придется мариноваться дома еще год, чтобы по возрасту подать прошение о приеме в Академию. В прошлом году, путем жесточайшей экономии, мне удалось скопить деньжат на руководство Нильсена для успешной сдачи экзаменов в это заведение. Отец же, преодолевая мое упорное сопротивление, заставлял меня заниматься дома математикой.
— Николас, пора спать.
— Да, папа, — Я неохотно отложил модель. Если бы это было только возможно... Я закрыл глаза и уперся лбом в ребристый корпус модели.
Чтобы только увидеть Академию, мне придется пройти через два собеседования и финальный отбор. А перед этим будут тщательно изучены мои характеристики. Каждый год тысячи и тысячи соискателей подают документы, а удача улыбается только пяти сотням.
Я заставил себя расстелить кровать и встал возле нее на колени для молитвы.
— Господи, молю тебя, дай мне возможность попасть на Флот. Клянусь быть достойным этой службы. И я навеки останусь твоим преданным слугой. — Я глубоко вздохнул и искренне повторил: — Навеки...
— Ник, ты меня ударил.
— А... — Я стал приходить в себя. Арлина легонько шлепнула меня по боку:
— Ты с кем-то дрался, дорогой.
— Извини. — Я повернул голову, делая вид, что засыпаю, но в глазах у меня стояли слезы.
«Осталось ли у меня еще хоть немного времени, Господи? Ты дал мне такой бесценный дар — мою жизнь. А я так бестолково ею распорядился».

3.

— Что это там за шум-гам? — Я остановился у выхода из вертолета.
— Демонстранты, сэр, — с неодобрением пояснила Карен Варне, заместитель начальника службы безопасности.
Конечно, участники шествия были мне плохо видны с посадочной площадки. Нашу резиденцию окружала довольно-таки высокая стена. Когда Фити был совсем маленьким, я за него ужасно боялся. Мне казалось, что к нам может залезть какой-нибудь прибабахнутый бунтарь и нанести моему сыну увечье. Хотя и тогда, и сейчас секьюрити бдительно несли свою службу.
— И кто теперь? — Я вытер лицо. Солнце палило нещадно. Лето было жарким как никогда.
— Борцы за независимость Европы собрались за домами, Патриоты Земли — к югу от ворот.
— Много их?
— Не могу точно сказать.
— Давай-ка на них посмотрим.
— Нет, господин Генеральный секретарь! — Не успел я сделать и двух шагов, как Карен схватила меня за руку.
Я легонько стукнул ее своей тростью:
— Отпусти!
— Мистер Сифорт, как, по-вашему, мы должны обеспечивать вашу безопасность?
— Пошли-пошли. Ну, разве убийцы станут торчать здесь в надежде, что я к ним выйду? — Я упрямо шагал к воротам.
— Ларри! Изикиел! Будьте наготове! Смотрите, чтобы кто-нибудь не метнул копье!
Весь кипя от злости, я позволил моим нянькам окружить меня на пути к ограде. Крики за оградой на некоторое время затихли.
— Открывайте ворота!
— Господин Генеральный секретарь...
— Делайте, что вам говорят. — Я собственноручно отомкнул запор и тут же оказался в толпе борцов за независимость Европы. На мой взгляд, их явилось сотен пять. Большинство были хорошо одеты. — В чем дело? Чего вы хотите?
— Свободы для...
— Эй, это же Сифорт!
— Не подходите к...
— Восстановите Совет Европы!
— Отойдите в сторону! — крикнула Карен тоном, не терпящим возражений. Я был уже за воротами. Охрана постепенно оттесняла демонстрантов в сторону.
— Тише! — пришлось мне повысить голос. — Как я могу что-то услышать в этом шуме? — Я поднял руку, чтобы заставить их умолкнуть. — Пусть скажет кто-то один. Вы можете немного помолчать? — Толпа понемногу угомонилась. — Марк, дай-ка мне мегафон.
Из толпы выдвинулся грузный мужчина.
— Я скажу. Мы здесь для того, чтобы...
— Я — Николас Сифорт. Как ваше имя?
— О, Фрэнке. Маури Фрэнке.
— Чего вы хотите? — Я протянул ему микрофон.
— Независимых Европейских Штатов.
— Всех стран?
— Я считаю — всех.
— В Великобритании, согласно недавним опросам общественного мнения, 70% за простой союз. Во Франции...
— Эти студентишки-интервьюеры могли и приврать. Мы требуем плебисцита! Соотечественники!! Правительство десятилетия скрывает от нас правду. С 2170 года, когда объединились Австрия с Италией, одна администрация задругой...
— О, нет, не надо. — Я отобрал у него мегафон. — Я готов вас выслушать, но только если вы не будете брать приступом мой дом. И если не будете произносить здесь речи. Направьте петицию в мой офис в ООН.
— Мы пытались...
— Гарантирую, что лично вы получите ответ в течение трех дней.
— Мы уже вдосталь наслышались таких обещаний. Все это ложь.
— Клянусь вам. Клянусь именем Господа! — В толпе при этих словах послышались удивленные возгласы. Фрэнке продолжал неистовствовать, но его сторонники поутихли. — Подайте петицию, как только она будет у вас готова. — Я двинулся к Патриотам Земли. — Ну, а вы, ребята, что шумите?
Внизу, под нами, Делавер сменился на Нью-Джерси. Объединенные Нации. Через полчаса можно было бы приводниться на узкой полоске Ист-Ривер. Вашингтон расположен слишком близко к Нью-Йорку, чтобы использовать для перелетов суборбитальные корабли. И мы пользовались древней реактивной техникой, высокоскоростными поездами или вертолетами. Мой самолет был битком набит всякой всячиной, полагавшейся для класса люкс, но я ничем никогда не пользовался. Тем не менее с нами летали всевозможная прислуга, даже буфетчик, многочисленные секьюрити, мой пресс-секретарь, компьютерщики, флотские связисты... Я вздохнул.
Марк Тилниц взял из бара бутылку:
— Вина, сэр? — Из-за шума двигателей ему пришлось повысить голос.
— И прийти на Совет патриархов под градусом? Ты в своем уме?
— Да ничего страшного, господин Генеральный секретарь. Вы же тоже человек.
Нет, я еще не совсем выжил из ума, чтобы свалять такого дурака. На кораблях Флота спиртные напитки, как и наркотики, были строжайше запрещены.
— Так как насчет бургундского? — льстивым голосом продолжал Тилниц.
Возможно, почувствовал, что я не в духе. Он вообще хорошо улавливал мои настроения. Я ничего не сказал и лишь безучастно смотрел в иллюминатор на коричневатые пейзажи внизу.
В кабине сидели два пилота, штурман, оператор боевого радара. В буфете застыли в ожидании два стюарда в униформе, надеявшиеся, что я нажму кнопку вызова и им найдется дело. В салоне Джеренс Бранстэд болтал с несколькими доверенными журналистами. Ближе к хвосту расположились мой пресс-секретарь, камердинер и остальная свита.
— Да это просто смешно, — хлопнул я рукой по подлокотнику кресла. — Семьдесят человек эскорта — чтобы только я долетел до офиса.
— Мы уже пытались поднять этот вопрос, — послушно кивнул Тилниц.
— Поднимите еще раз!
Вместо прямого ответа он вскинул брови:
— Сэр, я думаю, Совет вовсе не склонен с вами ссориться.
— Не объясняй мне очевидного, Тилниц.
— Почему бы и нет?
Я свирепо на него посмотрел, и через мгновение у него задрожали губы.
— Почему ты вообще тут оказался?
— Потому что Джефф Торн на пенсии. — Адмирал Торн, прежний руководитель моей администрации, был моим любимчиком и одним из немногих, кто знал, как я нетерпим к подхалимажу. И поэтому он обращался со мной невзирая на различия в чинах. И в пору моего второго пребывания в должности Генсека я всецело полагался на его суждения и советы.
Возможно, Марк был прав. Мне и правда не повредило бы немного принять на грудь, чтобы поднять настроение. Когда-то в этом мне хорошо помогал Эдгар Толливер, но тот давно исчез из моей жизни, сначала сделавшись капитаном, а потом уйдя в отставку.
— Карен в большой обиде на вас, — сухо заметил Марк.
— С чего это? — спросил я, хотя прекрасно знал, в чем дело.
— Толпы людей могут быть опасными.
— Я же не тиран. Если люди желают меня убить, я не хочу этому воспрепятствовать. Иначе зачем я вообще занимаю свое кресло?
— Не следует так полагаться на судьбу.
Я промолчал, не вполне уверенный, точно ли выразился.
— Вы их точно напугали, — сбавил тон Тилниц. — Но в чем там было дело?
— Не знаю. Но меня это встревожило. И надо было заставить их немного пошевелить мозгами. Чтобы они увидели во мне человека, а не наряженную Генсеком куклу.
— О, это великий поступок! Сказать свое слово пяти сотням горлопанов — это почти победа над тридцатью миллиардами граждан...
— Довольно, Марк. — Я стукнул по клавишам мобильника. — Мистер Бранстэд, подойдите, пожалуйста.
— Вызывали? — Через мгновение Джеренс стоял рядом с нами в проходе.
— Справься в своем компе, сколько средств было выделено на религиозное образование за последние десять лет.
— Полагаю, что патриархи не поэтому...
— Делай, что сказано!
Джеренс и Тилниц обменялись многозначительными взглядами. Будь у меня револьвер — тут же пристрелил бы их обоих.
Я ковылял по мозаичной дорожке к своему офису. Новый анклав Объединенных Наций — все его звали новым, хотя он находился на этом месте уже лет пятьдесят, — вытянулся вдоль извилистого берега Ист-Ривер от 38-й до 47-й улицы. Здесь располагались офисы сенаторов и членов Ассамблеи, многочисленные комиссии ООН, трибуналы и другие организации, представители прошлых и нынешних колоний.
Многие из них обосновались в двух высотных зданиях, напоминавших архитектурой прежние ооновские дома, давно уже разрушенные. Между ними, окруженная тщательно ухоженными дорожками, располагалась массивная мраморная Ротонда, где помещался секретариат.
— Мы не опоздали? — спросил я, пытаясь унять одышку.
— У нас еще двадцать минут. — Джеренс посмотрел на свои часы.
— Хм-м.
Я прибавил шагу, игнорируя стреляющую боль в колене. Мои послушные сопровождающие тоже задвигались быстрее. Будь я помоложе, поскакал бы так, что толпа помощников за мной бы не поспевала. Что за абсурд: даже на закрытой территории меня сопровождали двадцать человек! Почему я не отменил все эти глупости еще в первый свой срок на посту Генсека?
Я посмотрел вверх, на административный центр Бона Уолтерса. Там, на крыше, постоянно дежурили снайперы.
Солнце скрылось за колышущейся, как в мираже, башней. Конечно, всемирное правительство с его разбухшим аппаратом не могло в нее вместиться, и в Ротонде находились офисы только глав финансового ведомства, образования, межпланетной торговли и подобных им служб.
В отличие от столиц прежних времен необходимости концентрировать все службы в одном месте не было. Поэтому многочисленные подразделения располагались на всех континентах и связывались меж собой посредством компьютерных сетей. В нью-йоркском анклаве ООН работали только шестьдесят тысяч сотрудников. Многие из них трудились в гигантских башнях посреди богатых кварталов Нью-Йорка.
Адмиралтейство, как и во все времена, находилось в Лондоне и было полунезависимым. Земельщики как-то попробовали прибрать его к рукам — только руки коротки у них для этого. Флот поднял на ноги всех политиков и устроил такую бучу, что больше ни одно правительство не предпринимало попыток подмять его под себя.
Мы приблизились ко входу в Ротонду. Внутри ждали патриархи.
Отношения между Объединенными Нациями и Церковью Воссоединения были не радужными. В период Эры Законов, что последовала за Мятежными веками, Америка и Япония постепенно утратили лидерство. Они лишились возможности управлять миром за счет своей финансовой мощи. ООН стала просто большим всемирным учреждением. И как раз в это время мировой баланс сил был навсегда изменен Последней войной, когда были опустошены Япония, Китай и большая часть Африки.
В то же время чудеса христианского объединения нашли отклик в консервативной Европе. Она сделалась наиболее влиятельным континентом на всей земле. Объединенные Нации теперь осуществляли управление именем Господа и его Церкви. Революции расценивались уже не как государственная измена, а как вероотступничество...
— Не спешите, сэр. Пусть немного подождут. Это вы — глава правительства.
— Надо же соблюдать этикет.
Все-таки они представители Господа Бога. Но по закону | я тоже таковым являюсь. Можно немного сбавить шаг.
Несмотря на общепризнанное положение в обществе, Церковь не имела каких-либо определенных обязанностей или прав, согласно Хартии ООН. Совет патриархов, куда входили члены всех ответвлений христианства, был важным достижением Объединения. Тем не менее управлял он церковью, но не Объединенными Нациями.
Какая судьба могла ждать Генсека, открыто отказавшегося подчиняться церкви? Выражение публичного недоверия, конечно. Но только однажды за всю историю патриархи решились выразить недоверие своему правительству. Да, впрочем, небезызвестный Ван Рурк ничего другого и не заслуживал.
Формальное отлучение от церкви тоже было возможно. В подобном случае человек терял бы право участвовать в обрядах какой-либо церкви, и все бы знали, что Господь отвернулся от него. Общение с ним считалось бы преступлением.
Джеренс небрежно махнул рукой журналистам на лужайке. Я, как обычно, игнорировал направленные на меня голографокамеры и вопросы репортеров. Скоро они и так узнают, зачем я сюда прибыл.
Стиснув зубы, я взбирался по бесчисленным мраморным ступеням к помпезному входу. Для телекамер это было еще то шоу: я чувствовал себя как на ступеньках тягучего эскалатора в подземном тоннеле аэропорта, когда медленно-медленно движешься к ожидающим тебя лифтам. Но Джеренс решительно осаживал любопытных, интересовавшихся моими физическими возможностями. Я шел, держа трость в руке, а он использовал любую возможность, чтобы развеять всякие сомнения относительно моих сил.
Внутри все было отделано мрамором и панелями из красного дерева. На стенах висели портреты давно почивших в бозе общественных деятелей. Никогда я не мог понять, как политик может мечтать о такой славе.
Моя свита послушно следовала за мной, а я ковылял по коридорам к своему кабинету, и мои шаги отдавались гулким эхом в коридорах.
— Пожестче с ними, — прошептал Джеренс Бранстэд и посторонился.
Андерсон, главный церемониймейстер, распахнул двери.
Я встал как вкопанный. Во главе большого овального стола, где я собирался усесться как хозяин, расположился Фрэнсис Сэйтор, первый епископ Протестантской епископальной церкви, нынешний старейшина Совета патриархов. Он сидел, сложив ручки у себя на животе.
Справа и слева от него, поближе к главе стола, пристроились все тринадцать разряженных патриархов. Я предполагал, что здесь будет и председатель их Совета. Но его не оказалось, а значит, Совет собрался не в полном составе.
Одетый с иголочки архиепископ Синода методистов кивнул головой. Справа от него восседал епископ Римской католической церкви, облаченный в пурпурно-белую мантию. Слева расположился первый президент Церкви Иисуса Христа и Новых святых в старомодном деловом костюме. Он глядел через полированный стол на своего давнего соперника, президента Реорганизованной церкви Новых святых.
Сэйтор, толстый и бледный, тряхнув своей угольно-черной бородкой, указал мне на стул.
Вместо того чтобы сесть на ближайшее свободное сиденье, я подошел к столу и занял место прямо напротив старейшины. Если они хотели конфронтации, то они ее получат.
— Брат Николас, — медоточивым голосом начал Сэйтор, — давайте помолимся.
Я покорно склонил голову. Конфликт конфликтом, а Господь Бог превыше всего.
После молебна Сэйтор сложил перед собой руки и любезно улыбнулся:
— Благодарим тебя, Николас, за то, что ты присоединился к нам.
Религия — дело серьезное. Когда имеешь дело с Богом, мелочей нет. Но старейшина всегда меня раздражал, и его сегодняшнее поведение не было исключением. Поэтому я сказал:
— Мне это и самому приятно, Фрэнсис.
Как и ожидалось, обращение по имени Сэйтору не понравилось, но он никак этого не показал, только чуть повел бровями:
— У Совета есть некоторые соображения, которыми мы хотели бы поделиться. — Изъяснялся он весьма витиевато.
— Непременно.
— Ваша администрация — и вы сами в первую очередь — выказываете совершенно неоправданную недоброжелательность по отношению к тем, кто мог бы в самом деле защитить одну из самых любимых Господом планет.
У меня челюсть отвисла:
— Вы хотите, чтобы я взял под защиту «зеленых»?
— Сарказм здесь неуместен, — наставительным тоном произнес Сэйтор. — Мы говорим о тех, кто мог бы защитить Землю от опустошения ее же собственными колониями.
Я нахмурился, все еще толком не понимая, куда он клонит.
Стефан Вендрос, патриарх Греческой православной церкви, вступил в разговор на своем ломаном английском:
— Мистер Сифорт, мы потрясены тем, что вы преследуете политические группы, единственной целью которых...
— Какие группы? Говорите яснее.
Сэйтор пожал плечами и обвел глазами своих коллег, словно стремясь подчеркнуть мое упрямство:
— Нет необходимости перечислять их по именам. Ваша политика...
— По отношению к кому? — Меня начинала охватывать ярость.
Старейшина принял грозно-обвиняющий вид:
— Среди прочих — Первый Альянс Землян. Комитет против колониальных расходов. Совет экономистов-реалистов.
Все упомянутые — консерваторы. Нет — реакционеры, которые требовали, чтобы финансирование колоний было полностью прекращено. Почему патриархи взялись их защищать?
— Минутку, подождите. — Я повел плечами, чтобы взять себя в руки. — Патриархи всегда поддерживали колониальную экспансию. По ходу того, как мы распространяем слово Господа нашего по Вселенной...
— Конечно, — вкрадчиво промолвил Сэйтор. — Но времена, когда наши соплеменники на других планетах благодарили нас за то, что мы для них делали, давно канули в прошлое.
— Благодарили? — Дерека хватил бы удар, если бы я повторил ему эту тираду. Несомненно, и другие колониальные правительства испытали бы такое же возмущение. — А вы осознаете, что мы разрушили их экономику, требуя платы за нашу помощь?
Эндрю де Стаут, глава Евангелической лютеранской церкви, пренебрежительно хмыкнул:
— Рыбы, которые на нас нападали, суть орудие сатаны. Было бы целесообразно, чтобы все христианские народы внесли свою лепту в ликвидацию последствий этой агрессии.
— И вы хотите, чтобы я принял крутые меры по отношению к колониям? — Рука моя сжала серебряный набалдашник трости.
Чем была вызвана такая перемена в их политике? Я редко встречался с Советом патриархов, и они, как правило, не вмешивались так грубо в наши дела. Чаще речь шла о религиозном образовании и разных отвратительных явлениях общественной жизни.
— Конечно, нет. — Старейшина выглядел шокированным. — Однако с учетом тех сумм, которые расходуются...
— Наши колонии обеспечивают нас продуктами питания, сырьем, производят...
— ...на гигантские корабли вроде «Галактики», нам надлежит использовать ее соответствующим образом.
Я молчал, не в силах произнести ни слова от удивления. Никогда прежде патриархи не вмешивались в дела Флота.
— В первых полетах, — продолжал Сэйтор, — она просто обязана нести нашу добрую волю и утверждать идею, что потребности Земли должны быть непременно удовлетворены. Помимо всего прочего, мы живем на той самой планете, единственной в известной нам Вселенной, которая была местом временного пребывания Иисуса Христа. — Он наклонился вперед и проникновенно произнес: — Чудо объединения церквей не должно быть разрушено. В колониях поднимают голову секты, не подчиняющиеся Совету патриархов, а без нашего вмешательства они могут найти пристанище и здесь. Борьба с ними требует средств. А мы не можем рисковать нашими доходами.
Я с трудом сдержался, чтобы не выдать все, что вертелось у меня на языке. Церковь непогрешима, хотя у меня и были кое-какие сомнения относительно личности ее нынешнего старейшины. Но что-то сказать требовалось.
— Я попрошу Адмиралтейство рассмотреть поднятые вами вопросы.
— Настоятельно?
— Я не могу приказывать Адмиралтейству. — Лоб у меня начал покрываться испариной.
— Пробный полет на Белладонну был бы хорошим началом.
Я сглотнул. Мы как раз вели переговоры с Белладонной о заключении нового торгового соглашения, собирались увеличить квоты для этой дальней колонии, где добывалась руда, и либерализовать торговлю с ней.
Дело тут было вовсе не в моем великодушии. Сохранить добрые отношения с колониями и пресечь их попытки учредить собственные правительства мы могли, только поддерживая их. А пример к тому дала Надежда: много лет назад я способствовал обретению ею независимости после подавления восстания плантаторов.
Мы не могли допустить новых переворотов — ни из экономических соображений, ни из чисто человеческих. Восстание против ООН было расценено как восстание против Господа Бога. Жертвами сделались миллионы человеческих душ. Понимание того, что я сам проклят, постоянно наполняло мое сердце тоской.
К счастью для Флота, я нашел выход:
— «Галактика» через два месяца отправляется на Константинию. Повезет новую волну колонистов и товары.
— Несколько месяцев задержки делу не повредят, — парировал Сэйтор.
— Откладывать полет на Константинию было бы неразумно, — спокойно возразил я.
— Послушайте, Сифорт. — Теперь тон старейшины был откровенно грубым. — Мы все согласны в одном. — Он обвел рукой своих коллег. — Вы понимаете, что это значит? Представители всех Его церквей действуют по Его воле, и все они придерживаются одного мнения. Мы не сомневаемся, что говорим от имени Господа нашего.
Это было уже предупреждение. Если я брошу вызов Церкви в деле, о котором она говорит от имени Бога, меня могут обвинить в ереси. Маловероятно, я полагаю, но в принципе возможно. Тем не менее я промолчал.
— Давайте откровенно, — продолжил Сэйтор. — Нам уже известно, что земельщики не имеют сомнений относительно того, как утверждать волю нашего Господа.
Да нет, Господь тут ни при чем. Оппозиционная партия видела во Флоте дубину, с помощью которой она могла бороться со своими врагами. Так было всегда. Во время восстания беспризорников правительство земельщиков использовало лазеры Флота для ударов по городским улицам. И теперь оппозиционеры стеной стояли против независимости колоний. Ежели приказать Флоту силой держать колонии в узде, земельщики это с радостью поддержат.
Я колебался, склоняясь все же к тому, чтобы подчиниться. Но перед моим взором возникли идиллические пейзажи Надежды, промелькнули мои знакомые на Дальней. Я не могу позволить этим жадным патриархам поставить с ног на голову всю колониальную политику ООН.
— Я не буду посылать корабли ВКС, чтобы они угрожали гражданам Объединенных Наций, не сделавшим никому ничего дурного.
Пальцы старейшины забарабанили по столу: — Что ж, воля ваша...
— Брат Николас! — Римский епископ остановил Сэйтора жестом поднятой руки. — Давайте рассмотрим вопрос без лишней суеты. Молю вас, не надо отказываться от жизни в служении Господу из-за такого пустякового дела.
— Мы говорим о больших финансах, ваше святейшество. — Я сунул руку в карман в поисках монетки, но нащупал только кредитную карточку. Я зажал ее двумя пальцами. — Кесарю кесарево, богу богово. Пусть земные дела устраиваются сами собой без нашего вмешательства.
— Это ваша обязанность — вмешиваться. — Отец Николай покачал головой. — Послушайте, Фрэнсис, давайте подождем неделю. Дадим ему время для размышления.
По одутловатому лицу старейшины пробежала тень разочарования.
— Только из уважения к вам, так тому и быть. — Он посмотрел на меня.
Я отбросил в сторону все церемонии:
— Мне не нужна неделя. Пусть кто-нибудь другой пятнает репутацию Флота.
— Тем не менее мы подождем. А сейчас: каково будет дежурное заявление для прессы, когда выйдем отсюда? «Обменялись мнениями»? «Прошла открытая дискуссия»?
— Очень хорошо.
То, что они хотели сказать журналистам, не нуждалось в обсуждении. Вместе со всеми я непроизвольно двинулся к дверям.
Наконец я буду свободен! Столько лет искал возможности сбросить со своих плеч этот груз, эту приевшуюся службу — и теперь все было в моих руках. Но почему же я чувствую не облегчение, а напротив — горестное разочарование?
Потому что горячо любимый мною Флот будет использован на недостойное дело. Два столетия бесстрашные офицеры и матросы бороздили просторы Вселенной, не угрожая колониям, а оберегая их.
С другой стороны, Совет представляет Церковь Воссоединения, а она, в свою очередь, представляет Господа Бога. Кто я такой, чтобы противопоставлять себя Божеству? Я не верил, что патриархи всерьез вознамерились отлучить меня от церкви. Нет, такой угрозы от патриархов не исходило, при всей их велеречивости. Но что тогда имел в виду отец Николай, сказав: «Не надо отказываться от жизни в служении Господу из-за такого пустякового дела»? Отказываться от моей собственной жизни? От моего служения?
Я поджал губы. Если я не смогу согласовать свои дела с церковью, мне надо покинуть так долго занимаемый пост.
Выйдя из офиса, я коротко кивнул Бранстэду и Марку Тилницу. Служба безопасности, как обычно, окружила меня кольцом, и мы двинулись по коридорам к журналистам с голографокамерами, ждущим нас во дворе.
— Что-нибудь не в порядке, сэр? — шепотом спросил Джеренс.
— Позже поговорим. — Патриархи и их свита были рядом.
Моего плеча коснулась чья-то рука. Старейшина Лютеранской церкви тихо сказал:
— Епископу Сэйтору не ниспослан дар изъясняться учтиво, брат Николас, однако слова его требуют внимания. — И этот невысокий седоватый человек в традиционном черном одеянии вытер лицо накрахмаленным носовым платком.
Я прислонился к мраморной колонне, чтобы дать возможность всей процессии проследовать мимо меня.
— Я полон недоумения, ваше преподобие. Отчего это патриархи так забеспокоились по поводу колоний?
Я был готов примерно к такому ответу: земельщики, дескать, уже двенадцать лет не у власти, и потому нашептывают, плетут интриги. А католическая церковь всегда благоволила к Земельной партии.
— Дело тут не только в экономике, — сухо улыбнулся де Стаут. — В колониях слишком много сбившихся с пути истинного людей, и они организуют свои культы.
— А нельзя ли урегулировать эти вопросы в рамках церкви?
Его губы сжались.
— Только если крепко держать в руках колониальные дела. — Он понизил голос. — Объединение церквей — бесценный дар. Если колониальные церкви начнут выдвигать какие-то условия, мы не сможем им противодействовать, и наш союз окажется под угрозой. И мы не смеем пойти на такой риск. Мы должны держать их под жестким контролем, а Флот — это орудие, ниспосланное нам самим Господом. Будьте осторожны, брат Николас. — Его губы растянулись в улыбке, но глаза оставались серьезными. — Демонстративное неповиновение может оказаться для вас крайне опасным.
Предупреждение или угроза? В сущности, какая разница.
Мы подошли к дверям. Повинуясь этикету, я встал рядом со старейшиной Сэйтором, своим присутствием подтверждая те банальности, которые он начал произносить в микрофоны репортеров.
— Надеюсь, это не «Галактика», — сказал Чарли Витрек. Он вставил в голографовизор еще один чип, просмотрел его содержимое. Мы сидели в моих вашингтонских апартаментах и разбирались с захлестывающим нас потоком бумаг.
— Ты, наверное, единственный гардемарин в Военно-Космических Силах, которому не нравится этот корабль. Почему?
— Слишком громадный. Многовато гардемаринов. Мне бы там никогда не стать первым.
На любом корабле первый гардемарин имел особые привилегии, однако и нес ответственность перед другими. Но старшинство мог получить только тот, кто служил на Флоте дольше других.
Чарли правильно сетовал: на таком корабле, как «Галактика», прошли бы годы, прежде чем он сделался бы первым гардемарином.
— А сколько тебе лет? Восемнадцать?
— В сентябре будет девятнадцать.
Совсем мальчишка по гражданским меркам, но не для гардемарина. Витрек появился у меня лет в четырнадцать, еще будучи кадетом.
Он списал содержимое чипа, взял другой.
— Да и не так много у них будет кораблей, из которых можно было бы выбирать, — добавил он.
Я хмыкнул. Корабль ВКС «Веллингтон» только что улетел на Касанову, а «Бреберн» находился на пути к Веге. У нас имелось свыше семидесяти кораблей, но в Солнечной системе пребывали не больше двух. Это совсем не походило на времена войны с рыбами. Тогда наш Флот держался стайкой. А теперь суда все как один были отряжены на перевозку товаров в колонии и доставку их продукции на Землю.
— Мистер Сифорт? — На этот раз его голос звучал неуверенно, парнишка будто пробовал почву. — Я не хотел бы получить какие-то преимущества, но... — Он напрягся. — Я мог бы надеяться попасть на корабль? То есть отойти от административной работы?
Я мог бы поклясться, что у него перехватило дыхание. У меня пропало всякое желание его в чем-то упрекнуть.
— Конечно, Чарли, ты этого заслуживаешь.
Он глубоко вздохнул. Точно, ждал ответа не дыша.
Арлина смотрела на меня, положив руки на колени, лицо ее выражало неодобрение.
— Ради всего святого, — сказал я. — Мне надо идти: это премия Бона Уолтерса, а я — один из почетных гостей.
Намечалось вручение награды имени Хьюго Бона Уолтерса, легендарного капитана, который нашел обломки «Целестины», потом исполнял должность колониального губернатора и в завершение карьеры стал примерно сто лет назад Генеральным секретарем ООН. Премию эту вручали тому, кто, по всеобщему разумению, являл собой образец высочайшей нравственности. Отказаться от поездки на церемонию было невозможно. Торжество готовилось на орбитальной станции в отеле «Хилтон».
Я ощущал неясное беспокойство. Знал, что принятие нами нового налогового законодательства облегчило решение многих вопросов, и это сыграло важную роль в том, что меня выбрали очередным кандидатом ежегодной премии — хотя это и не была в привычном смысле слова услуга за услугу. Действительно нет, хотя Джеренс и обсуждал этот вопрос с членами комитета. В любом случае я хотел обсудить некоторые проблемы с флотским начальством, а выдвинутый патриархами ультиматум сделал такие консультации крайне необходимыми.
Впрочем, теперь, когда мое пребывание в должности Генсека могло вот-вот прийти к позорному концу, особой надобности в этих переговорах для меня не было. Что бы ни сказали в Адмиралтействе, я не стану изменять политику в угоду Сэйтору.
— Ники, ты работаешь на износ. И перегрузка в полете...
Я застонал:
— С каких это пор у меня возникают проблемы в полетах? — И то верно: я всю свою жизнь вполне успешно преодолевал тяготение разных планет.
— Ты становишься старше.
— Все будет в порядке. — Надо было как-то ее успокоить. — Я попрошу Бранстэда, чтобы он устроил мне короткий отдых, когда все это закончится.
Как я и надеялся, жена слегка улыбнулась. Но улыбка тут же погасла. Арлина сказала:
— Не смейся над моей обеспокоенностью.
— Я и не смеюсь, дорогая, но покуда я являюсь Генсеком, мне надо исполнять свои обязанности. — Я проверил, какой эффект произвели мои слова, но, кажется, они не возымели никакого действия. — Ну, держи хвост пистолетом! Полетели со мной!
— О... ну, пожалуй.
К счастью, мне удалось скрыть удивление.
— Отлично! У нас есть еще два часа. Собирайся. Если откровенно, такой полет действовал на меня куда тяжелее, чем путешествие по земле, и я не хотел, чтобы Арлина в это время видела своего благоверного. Сама она переносила перегрузки очень легко, словно была кадетом и собиралась только в первый полет на Фарсайд. С другой стороны, она всегда являлась фанатиком фитнесса. Учила Филипа приемам самообороны гораздо лучше, чем это мог бы сделать я, будучи довольно строгим тренером. И к тому же до сих пор имела прекрасную фигуру.
Обычно мы взлетали с шаттлпорта «Потомак». Он был примерно вдвое меньше, чем нью-йоркский имени Бона Уолтерса. Четвертый по размерам в Северной Америке. С него стартовали суборбитальные корабли, следовавшие в Европу или Азию, а также большие суда, доставлявшие грузы и персонал на орбиту.
К сожалению, мой Генсековский шаттл был на ремонте в Нью-Йорке, а когда я предложил Тилницу воспользоваться коммерческим рейсом, тот просто рассмеялся. Поэтому мы сели в вертолет, направлявшийся в «Потомак», где собирались воспользоваться реактивным кораблем и благодаря этому выгадать час в сравнении с тем, как если бы мы сначала полетели на вертолете в Нью-Йорк. Я внутренне содрогнулся: конечно, я предпочел бы полететь на реактивном вертолете прямо в шаттлпорт Бона Уолтерса, но это не совсем подходило для тех, кто сопровождал меня в этом путешествии.
Мы пролетели над старым Белым Домом, где американский президент все еще возглавлял местное правительство. В Вашингтоне по-прежнему правила бал разросшаяся бюрократия, город был застроен громадными белокаменными зданиями в старом стиле, которые соседствовали с остекленными монстрами-небоскребами. Останки Пентагона смотрелись, точно шрамы на теле человека.
В шаттлпорту «Потомак» мы с Арлиной в сопровождении нашей свиты по красному ковру прошли к поджидавшему нас кораблю. Я был предельно взволнован.
Словно чувствуя мое состояние, свита оставила нас в покое, едва двери корабля были закрыты. Карлотти, мой пресс-секретарь, расположился в хвостовой части. Марк Тилниц устроился вместе с экипажем в кабине. Арлина села в кресле у прохода и смотрела голографовизор. Только Джеренс Бранстэд, со своей обычной непринужденностью, опустился на сиденье рядом со мной, держа в руках свой голографовизор.
— Вы хотели узнать, как нас рассадят на церемонии, сэр? — Одобрение размещения участников банкета было одним из условий, которого мы добились на переговорах.
— О да. Есть схема? — Я уставился в план торжества. Участие в нем могло стать одним из моих последних появлений на публике, и мне хотелось получить удовольствие. — Кана пусть сажают не сюда. Мы никогда не были друзьями. — Хотя, если бывшего Генсека усадить не в центре, а где-нибудь в другом месте, это вызовет его раздражение. Самого меня эти нюансы никогда не волновали. — А где Метзнер? Нет, его надо посадить впереди. Он поддержал наши действия по финансированию Военно-Воздушных Сил ООН.
Двигатели заревели громче. Почти незаметно мы тронулись в путь.
— А теперь проверь, чтобы Боланд сидел рядом со мной. Он будет счастлив, а Родштейн пусть позлится.
Руководитель моей службы посмотрел на меня с подозрением:
— Вы уверены, сэр?
— Если земельщикам это не нравится, пусть устраиваются в вестибюле, — весело ответил я. Через мгновение Бранстэд тоже улыбнулся.
Наконец мы начали взлет.
— А теперь насчет флотских...
Неожиданный удар чуть не выбросил меня из сиденья. Почти тут же корабль начал тормозить, его стало кидать из стороны в сторону. Я вцепился в подлокотники.
Марк Тилниц выскочил из кабины. Он пробежал мимо Джеренса, отстегнул мои ремни безопасности и бросил меня на пол.
Потом он пробежал по салону, освободил Арлину. Пересадил ее на несколько рядов вперед. Затем подполз ко мне, стараясь оставаться ниже линии иллюминаторов.
Весь дрожа, корабль замедлял ход.
— Господи, что происходит? — прорычал я.
Не обращая никакого внимания на мои слова, Тилниц крикнул в переносной микрофон:
— Наземные службы! У нас завязался бой! Стреляют с запада. Закройте шаттлпорт! — Он бросился к кабине. — Пилот, держитесь дальше от зданий! Выруливайте в конец взлетно-посадочной полосы!
Двери кормового отсека распахнулись. Из него вышли два здоровяка-охранника. Один наклонился надо мной, защищая своим телом.
— Не подходи к иллюминаторам, Бранстэд! Ложись! — Марк с пистолетом в руках осторожно глянул в окошко. — Никого не видно. Никто не ранен? — Он осмотрелся. — Они прострелили шасси.
Я отодвинул охранника и проковылял к сиденью в дальнем углу корабля.
— Откуда ты узнал? — Меня все еще колотило от выброса адреналина.
— Видел искры на бетонке. Сначала они промахнулись. Держитесь ниже, сэр. — Дернул он меня за руку. Потом снова постучал по клавишам мобильника. — Бронированный автомобиль — на северный конец полосы. Вызовите армейские части, вертолет, обеспечьте поддержку с воздуха.
Я высвободился из его цепкого захвата.
— Я здесь в такой же безопасности, как и в любом другом месте. Арлина?
— Со мной все в порядке. — Ее лицо было хмурым. — Марк, поймай их.
— Наши ребята знают свое дело. — Он прорычал что-то в мобильник. — Господин Генеральный секретарь, мы доставим вас домой, в вашу резиденцию.
Я хлопнул по подлокотнику кресла.
— Черта с два! — И тут же устыдился за свой язык. — Я не позволю какому-то лунатику с винтовкой держать меня узником в собственном доме.
— Ники...
— Нет, Арлина, я лечу на орбитальную станцию. Оставайся дома, если боишься.
Я тут же пожалел о сказанном, но было поздно. Вместо ответа Арлина сжала губы и промолчала. Стало ясно, что она потихоньку наливается гневом. Я постарался говорить убедительнее:
— Марк, я принимаю эту защиту, пока ты будешь все улаживать. Даю час. Два, не больше. А потом мы летим в Нью-Йорк.
— Это мне решать. Была стрельба.
— Ты слышал, что я сказал?
— А вы слышали меня? Или я ухожу в отставку. — Мы обменялись взглядами.
— Хватит, вы, оба, — прорычал Джеренс. У меня перехватило дыхание. Мой руководитель администрации никогда так со мной не разговаривал. — Марк, он твой начальник, нравится тебе это или нет. Господин Генеральный секретарь, перестаньте двигаться туда-сюда. Марк знает, что делает.
— А я никогда и не говорил, что не знает. — Почему мой голос стал таким ворчливым?
Вдали завыли сирены. К нам приблизились машины с мигалками, и вскоре мы оказались в их кольце.
Марк вглядывался вдаль, а сам слушал через наушники, что ему говорят.
— Снаружи все проверено. Выходите из корабля, господин Генеральный секретарь.
— Отлично. Арлина? — Я протянул жене руку, но она уже шла позади меня.
Тилниц шел впереди, с пистолетом наизготовку. В окружении охранников я проследовал вниз по ступенькам и через несколько секунд оказался в дымчатом бронированном автомобиле.
— Вперед! — прорычал Марк.
— Только с Арлиной.
— Она поедет в следующей машине. Давай вперед! — Мы рванули с места, быстро набирая скорость.
— Куда мы направляемся?
— В ангар.
— Зачем туда?
— Согласно инструкции, — терпеливо объяснил Тилниц.
Через час я мерил шагами холодный бетон ангара:
— Я хочу осмотреть тело нападавшего.
— Пока не будет обследован каждый дюйм, шаттлпорт нельзя считать безопасным.
Настроение у меня было паршивенькое. Арлина смотрела на меня как на пустое место, несмотря на мои извинения. Я понимал, что все слова тут были бессмысленными. На «Веллингтоне» во время атаки рыб супруга держалась мужественно и не выказала никакого страха. И теперь поставить под сомнение ее смелость...
Джеренс Бранстэд стоял у автомобиля, скрестив руки на груди и всем своим видом демонстрируя несогласие с моим решением немедленно лететь на орбитальную станцию.
Я глубоко вздохнул. Потом сделал еще одну попытку. Придется мне поучиться терпению.
Джеренс громко вздохнул, уже в третий раз. «Нет, Господи, я этого не допущу. Меня уже почти лишили доверия церкви патриархи, и теперь я сделаю то, чего хочу».
— Марк, посмотри на меня. — Я взял его руку и положил себе на грудь. — Кто я, по-твоему?
— Генеральный секретарь, — озадаченно ответил он.
— Но не Иисус Христос, ты согласен?
Он кивнул.
— Я обычный человек, — продолжал я. — Поэтому меня могут убить, несмотря на все ваши старания. Все годы моей службы на Флоте мне угрожали разные опасности. В меня стреляли и на «Гибернии», и на Надежде. Ранили на «Дерзком». Рыбы заливали мои корабли кислотой. Я едва не погиб при восстании. — Я умолчал о моем клятвоотступничестве. Вовремя прикусил язык. И мысленно вознес короткую молитву раскаяния.
— Эти времена давно миновали, — сказал он.
— Нет, если Господу Богу так угодно! — Я поднял трость, словно боевой лазер. — Я не собираюсь здесь мариноваться и сидеть сложа руки. Слышишь? Покажи мне это черто... благословенное тело.
Марк поднял руки, как бы сдаваясь.
— Хорошо, хорошо. — И мы снова забрались в броневик.
Территория шаттлпорта была оцеплена. Я наклонился над окровавленным телом, в руках этого человека все еще была зажата старая винтовка. Бледный светловолосый парень, лет тридцати. В выцветшем спортивном костюме, с рваной раной в груди. Рассыпавшиеся волосы, землистого цвета щеки. Мне с ним никогда встречаться не приходилось. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.
Вокруг суетились полицейские и сотрудники службы безопасности ООН — записывали что-то, опрашивали свидетелей. Слава богу, Карлотти умел держать представителей масс-медиа на дистанции. Только за это я его и терпел.
Я глянул вниз, на пустые глаза нападавшего.
— Он был один?
— Если не считать водителя.
— Идентификационный номер?
— Мы взяли отпечатки пальцев и пробу ДНК. Анализ не займет много времени. Хотя он явно из Лиги экологического действия. — Марк поймал мой удивленный взгляд и пояснил: — У него в кармане был их манифест.
— Еще один?
— Похожий на первый. — Он скривил губы. — Нам следовало быть к этому готовыми. В Девоне они предупредили, что устроят что-то еще.
— Где эта бумага?
— У следователя. Я сделаю для вас копию.
Я потрогал пальцем ткань спортивного костюма:
— Зачем ты это сделал, приятель?
— Вряд ли он ожидал, что погибнет. — Марк махнул рукой в сторону выхода: — Он почти успел скрыться. Его ждала машина.
— Есть ее описание?
— Да, мы его получили. Но, к нашему стыду, водитель успел сбежать. Я бы хотел, чтобы вы отсюда ушли. Все ведь увидели?
— Да.
Все это меня сильно расстроило. Как могло получиться, что эти невинные дети, эти экологисты, становятся убийцами и обстреливают мой корабль? Мятежные века давно миновали, слава богу: Народы больше не изнывали под гнетом тирании. Повсюду на земле люди так или иначе объединялись, а войны и прочие ужасы давно сделались достоянием истории. Да, было восстание беспризорников — но они пошли на такое, когда их приперло к стенке, когда самое их существование оказалось под угрозой.
Акт терроризма всегда наказывался смертью, увенчался Он успехом или нет. Это не подлежало сомнению. Но когда в последний раз применялась такая мера? Серьезные разногласия в обществе стали столь редкими в наши дни... А после усовершенствования лазеров в Лунаполисе — что толку в восстаниях? Восточное побережье Америки, правительственные службы и наши главные индустриальные центры были так надежно защищены, что никакая сила на земле не могла им всерьез угрожать.
Я вздохнул. Что нас ждет впереди? Ладно, вряд ли решение этой проблемы затянется надолго.
— Доставьте нас на церемонию Бон Уолтерса. Марк повел меня к вертолету.
Орбитальная станция была самой большой из когда-либо построенных рядом с нашей планетой. Она находилась на геостационарной орбите, над восточной окраиной Соединенных Штатов. С нее стартовали межпланетные корабли до Лунаполиса, Деймоса и других ближайших поселений, а также, что более важно, отправлялись тяжелые межзвездные космолеты Флота к более дальним колониям. В огромных ее хранилищах ждали своей очереди для отправки к другим планетным системам всевозможные грузы, а также зерно и руда из далеких колоний для переброски на Землю или другие соседние порты. На орбитальной станции имелось множество отелей и ресторанов, обслуживающих толпы пассажиров, что направлялись на одну из семидесяти семи планет и спутников, на которых человеческая раса основала свои поселения.
Одиннадцать из них были колонизированы во время моего пребывания на вершине власти.
Я тайком потирал грудь, причем не столько из-за быстрого подъема. В течение десятилетий, с тех пор как мои легкие заменили... Да ладно...
— Добро пожаловать, сэр, — приветствовал меня Джеффри Рэнд, одетый в гражданское администратор орбитальной станции. — Слава богу, вы в безопасности.
Я нахмурился. Конечно, о происшествии в шаттлпорту уже раструбили на весь мир.
— Вы знакомы с миссис Сифорт? Арлина...
Она вежливо кивнула, все еще с насупленным видом. Рэнд показал на электромобиль:
— Сюда, пожалуйста, сэр.
Когда я проходил мимо выстроившихся в шеренгу официальных лиц, адмирал флота Маккей четко, как положено по уставу, отдал честь.
Марк Тилниц, шествуя рядом со мной, всматривался в лица, перебегая взглядом на руки. С учетом недавних событий его трудно было за то винить.
Я кивнул Бранстэду:
— Что там у нас дальше?
— Я предусмотрел для вас пару часов отдыха в «Хилтоне», но это было еще до... задержки. Поэтому я отменил встречу с офицерами Флота, чтобы у вас было время отдохнуть до банкета.
— Чушь. — Я глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь. — Обойдусь сегодня без дневного сна.
— Он тебе необходим, Ник. — Голос благоверной был едким, точно соляная кислота.
— Все решено. — Я крепко сжал губы, не желая ссориться с женой в присутствии посторонних.
Электромобиль катил по ярко освещенным коридорам, сплошь в аварийных люках, которые закрывались при первых признаках декомпрессии. Из соображений безопасности мы высадились на пятом уровне, неподалеку от базы Флота, вдали от гражданских учреждений и магазинов.
Будучи капитаном, я много раз проходил такими коридорами, ни о чем не задумываясь. Теперь мои пальцы нервно сжимали трость. В случае нужды я бы мог пройти по ним еще раз. Мои охранники слишком рьяно меня опекают, и, подозреваю, я от этого изрядно размяк. Я уже наполовину решился остановить электромобиль и пойти пешком. В самом деле...
Я поднял трость:
— Притормози-ка.
Вздрогнув, водитель сбавил ход. Я вылез из электромобиля. Марк спешно последовал за мной.
Все уставились на меня. Не мог же я от всех требовать, чтобы они присоединились ко мне. Доставил бы при этом неудобства для Рэнда, адмирала, моих помощников...
Мне надо было найти какую-то причину остановки.
— Что это такое? — Я указал на аварийный люк.
— Для регулировки движения, господин Генеральный секретарь. — Если Рэнд и был удивлен моей выходкой, то никак этого не показал.
— Давайте посмотрим. — Я открыл люк, повернув специальное колесико снаружи.
За ним оказалась небольшая комнатка. Я проскользнул мимо испуганных охранников. На полках и столах размещалась всевозможная аппаратура, возле которой сидели техники.
— Почему они не в униформе?
— Это гражданские, сэр.
— О, конечно. — Я почувствовал себя идиотом. Бывал бы почаще на орбитальной станции — знал бы ее лучше. Флот занимался своими делами в одном крыле, а остальное пространство станции находилось под контролем администрации. — Очень хорошо. — Я как ни в чем не бывало погрузился обратно в электромобиль. — Поехали.
Через несколько мгновений мы приблизились к пропускному пункту в конце флотского крыла. Я обменялся рукопожатием с администратором станции и с вызовом посмотрел на Тилница.
— Марк, я на территории Флота. Отдохни немного. Отвези Арлину в отель. Или, может?.. — Я махнул рукой в сторону аварийного люка.
Арлина помотала головой:
— В отель.
— Господин Генеральный секретарь...
— Джеренс, скажи Марку, что там, где Флот, я в безопасности. Адмирал, пойдемте. — И я оставил Тилница протестовать дальше.
Зал заседаний мог бы вместить весь Совет Адмиралтейства, все пятнадцать человек. Но нас было только пятеро, включая капитана. Адмирал Маккей, в серой пятнистой униформе, сел напротив меня. Рядом с ним расположился адмирал Хой. У него было узкое лицо, хранившее мрачное выражение. Йохансон из правительственной службы внешних сношений тоже здесь присутствовал, и еще один офицер, которого я не знал, неотрывно сверлил меня своими голубыми глазами.
— Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам капитана Стангера.
— О, конечно. — Я видел его голографический портрет, распространяемый по сетям. — Как вы находите «Галактику», мистер Стангер?
— Она великолепна, сэр. — Его взгляд потеплел, и капитан слегка улыбнулся.
Я хмыкнул про себя. Еще бы, при такой-то стоимости! Но долг вежливости требовал добавить кое-что еще:
— А как с погрузкой?
Трюмы «Галактики» были громадными. Некоторые из них приходилось заполнять при помощи шаттлов.
— Все идет хорошо. Два месяца, как и предусмотрено графиком. — Он увидел мою гримасу и быстро добавил: — Все в порядке, сэр, правда. Мы используем это время для того, чтобы лучше подготовить команду.
Это-то я мог понять. Обучить экипаж — всегда задача непростая, и уж вдвойне сложнее, если собран он с миру по нитке, с других кораблей, где были другие порядки и другая техника.
Адмирал Маккей прокашлялся, включил свой голографовизор:
— Что ж, тогда...
— А вы не хотите пройти по кораблю, господин Генеральный секретарь? Тем самым вы бы оказали нам большую честь. — И Стангер застыл в ожидании.
— Мне очень жаль, что не могу сейчас этого сделать. Должен быть на банкете по поводу премии Бона Уолтерса... — С другой стороны, в моем графике на завтра не предусматривалось ничего существенного, и вполне можно было посмотреть на этого космического гиппопотама, ставшего яблоком раздора. Кроме того, после следующей встречи с патриархами мне, наверное, не представится такой возможности.
Я отослал свой шаттл обратно на Землю. Тилницу и Бранстэду это не понравилось.
— Очень хорошо, утром. Я туда загляну. — Я заметил, что глаза у Маккея стали ледяными. — Прошу прощения, адмирал, давайте перейдем к делу.
Мы быстренько обсудили полдюжины обычных вопросов: внебюджетные ассигнования, новые назначения, диспозицию кораблей Флота... Потом возникла неловкая пауза.
— Ну? — Я переводил взгляд с одного на другого. — Для чего мы на самом деле собрались?
— Господин Генеральный секретарь, — осторожно начал адмирал Хой. — Мы хотели бы, чтобы вы были в курсе тех мнений, которые разделяет большинство офицеров.
Патриархи уже порядком поднадоели мне своим хождением вокруг да около, и я не хотел больше этого терпеть:
— Говорите прямо.
— Мы все любим Флот, об этом и говорить нечего. И мы прекрасно знаем, как к нам относится ваша администрация.
Я заволновался. Почему ему так трудно поделиться своими мыслями? Возможно, капитан Стангер почувствовал мое нетерпение. Он выразительно кашлянул, и Хой с облегчением ему кивнул.
Стангер шагнул вперед, его глаза были серьезными:
— И так не хватает средств, чтобы восстановить Нью-Йорк, спасти затопляемые Нидерланды и обеспечить Флот всем необходимым для поддержания единства человечества, во избежание отделения колоний... Короче говоря, Флот не хочет, чтобы средства тратились на пустые экологические затеи. Вот, я все сказал.
— А конкретно вы — какое имеете к этому отношение?
— Строго говоря, никакого. — Он на мгновение опустил глаза. — Может, вы бы предпочли, чтобы мы об этом не говорили?
«Да», — подумал я.
— Нет, конечно, нет. Я всего лишь хотел сказать... — Я запнулся. — Продолжайте.
Стангер криво улыбнулся:
— Все, находящиеся здесь, будут до последнего дыхания верны присяге, как и офицеры, с которыми мы говорили.
— Естественно.
Почему по спине у меня пробежал холодок?
— Тем не менее многие офицеры испытывают недовольство. Думаю, вы подтвердите это, адмирал Хой, не так ли? Так вот. Администрация Сифорта не выступила против Закона об уменьшении парникового эффекта...
— Сокращение промышленных выбросов уменьшит всемирное потепление, хотя бы на градус. Это только пять процентов.
— Три года назад был максимум — всего в четыре процента. Но любое ограничение тормозит работу нашей промышленности и наносит удар по авторитету правительства. А с какой целью? Откровенно говоря, Голландию все равно не спасти. Напрасные хлопоты.
Я покачал головой:
— Дело не только в Нидерландах. Та же ситуация во Флориде, Луизиане, Японии.
— Построить обычные дамбы намного дешевле, чем все эти глобальные фантазии экологистов, господин Генеральный секретарь. Согласитесь, сэр. — Стангер дождался, пока я согласно кивнул, и продолжил: — Укрепление Флота жизненно необходимо. Вы не можете с этим не согласиться. В колониях тревожно, и если торговля хотя бы с одной из них остановится — наша экономика может войти в штопор. Сейчас, как никогда, требуется наше присутствие повсюду, и для этого нужно больше кораблей. И препятствует этому не только законодательство, затрудняющее работу фабрик и заводов. На самом деле никакие мероприятия по защите от озоновых дыр не проводятся и...
— Но мы будем стараться что-то сделать.
Почему я почувствовал, что защищаю линию «зеленых»? По сути, Стангер оказывался прав. Мы мало что могли противопоставить той линии, которой придерживался относительно нас Господь Всемогущий. Но я не должен был говорить это Стангеру: он бросал вызов политике моей администрации.
— Мы находимся под все нарастающим давлением «зеленых», — продолжал я. — Дело не только в Уинстеде и его Совете, сейчас выдвинулась Лига экологического действия. Отменить все экологические программы было бы так же плохо, как присоединиться к терроризму «зеленых». Неужели вы не видите, что мы должны стоять на своем?
— Я вижу, что бюджет Флота не в порядке. Не надо сокращать его еще и в пользу этих экологи...
— В этом году Флот потратил больше, чем в предыдущем.
— Да, мы получили прибавку, но почти вся она пошла на «Галактику» и «Олимпиаду».
Я хлопнул рукой по столу:
— Вы сами хотели, чтоб построили эти корабли!
— Конечно, они нам нужны. — Стангер говорил искренне. — Они могут перевезти тысячи солдат, если до этого дойдет. Ни одна колония не станет...
— Мы не будем использовать их для нападения на другие миры! — Я с трудом сдерживался. Мы слишком далеко зашли. — Я не буду отменять Закон о парниковом эффекте. Это нецелесообразно.
Мы с Бранстэдом решили дать «зеленым» небольшой тайм-аут, чтобы они подуспокоились.
— Вы по-прежнему останетесь марионеткой в руках Совета по защите окружающей среды?
— Не сказал бы так. — Я помолчал. — И как много офицеров солидарны с высказанной вами точкой зрения?
— Большинство из тех, с кем я говорил. — Он повернулся к Маккею: — Сэр, а какова позиция Адмиралтейства?
Казалось, что адмиралу не по себе.
— В целом у нас лишь небольшие разногласия. Господин Генеральный секретарь... — Он с вызовом посмотрел на меня. — Всю свою жизнь вы оказывали поддержку Флоту. Неужели вы не видите, что настал момент, когда колебаниям не место?
Я медленно поднялся на ноги.
— А разве меня можно в этом обвинить? Йохансон из Правительственной службы впервые подал голос:
— Ни в коей мере, сэр. Но мы обеспокоены тем постоянным давлением, которое оказывают на вас эти экологисты. Они не имеют никакого понятия, что бюджет не резиновый.
— А что, если... — осторожно спросил я, — если я уступлю их просьбам?
— Но почему, сэр? — Простодушные глаза Стангера встретились с моими. — Всего лишь исполняйте свои обязанности, как всегда. А иначе мы будем очень разочарованы.
— Что ж, ладно. Смотрите только, чтобы дальше этого не зашло. — Кожа у меня сделалась липкой от пота. — Я тщательно обдумаю то, что вы сказали. На совещании в Адмиралтействе в следующем месяце, когда речь пойдет о бюджете...
Но в следующем месяце я вряд ли буду с кем-то совещаться в Адмиралтействе. В лучшем случае меня отправят в отставку. Или обвинят в ереси, если патриархи все же сделают то, что задумали.
— Я хорошенько над этим подумаю, — закончил я уверенным тоном. — Положитесь на меня. Я очень хочу, чтобы наш Флот был сильным и боеспособным.
На этой ноте мы и попрощались.
Такая конфронтация чрезвычайно меня встревожила. Вне зависимости от того, рассматривать высказанные замечания как угрозы или просто как предупреждение, стало абсолютно ясно, что я слишком долго не интересовался службой офицеров Флота. Впрочем, это будет проблема моего преемника, а не моя. Если только я не выберу дружбу с консерваторами, не устрою демонстрацию нашей мощи перед колониями и как следствие не завоюю расположение патриархов.
— О, господин Генеральный секретарь. — Адмирал Хой выглядел взволнованным. — Не могли бы вы заглянуть в мой кабинет? Я хочу вам кое-что показать.
— Отлично. — В коридоре меня ждал Джеренс Бранстэд с начальником моей охраны. Я нахмурился: — Вроде бы вам было велено отдыхать.
Тилниц только махнул рукой:
— Моя работа состоит в том, чтобы не спускать с вас глаз.
Рядом с нами был Хой, поэтому я не стал спорить. Мы пошли с ним к люку, ведущему в его апартаменты.
— Сюда, сэр.
— Знаю, — холодно отозвался я.
Когда-то, десятилетия назад, я поднялся сюда наверх, в эту самую каюту, чтобы потребовать от адмирала Джеффа Торна отменить приказ о расстреле каждого десятого переселенца. И это место напомнило мне о трагедиях, о которых я давно забыл, а также о днях, когда мы с Фити еще были друзьями.
Хой застыл возле проема. Я вошел внутрь, ориентируясь по блеску огромного голографического экрана, занимающего целую стену напротив.
— Ничего не измени... Господи! Вскочивший на ноги офицер виновато улыбался:
— Мы хотели сделать вам сюрприз, сэр. С вами все в порядке?
Я прислонился к стене.
— Да. Я... Алекс, как ты... это так замечательно, что... я не знаю... — Я нервно сглотнул. — Иди ко мне!
Офицер протянул руки ко мне, и я собрался было пожать их, но отстранил его вместо того, чтобы обнять.
— О боже! Боже мой! — Я был не в силах сказать что-либо еще.
Алекс Тамаров был бравым гардемарином на «Гибернии», когда я впервые перешагнул порог ее кают-компании — полным надежд мальчишкой, сломанная жизнь которого была еще впереди. Позже я сделал его лейтенантом, летал с ним снова спустя несколько лет, прошел вместе с ним через огонь, воду и муки амнезии.
Я вытер глаза.
— Как ты... где ты был...
— «Мельбурн» пришвартовался два дня назад, сэр.
— Сколько же лет прошло?
— Двенадцать.
Несколько полетов у него — и выборы, политика у меня.
Я закрыл глаза. Как это могло произойти? Как так получается в жизни? «Посмотри-ка на него, — подумалось мне. — Все еще стройный, лицо словно выточено из камня, волнистые волосы, едва тронутые сединой. Капитан». О звании Алекса сообщали звездочки на его плечах, но я и так это знал. Время от времени, просматривая списки капитанов, я вспоминал некоторые имена.
— Шесть с половиной лет, — продолжал он, — меня не было в Солнечной системе. А здесь занимался организацией нового полета. Джош Феннер планирует отправить «Мельбурн» на Титан. Мойра немного расстроилась, что я оставляю ее с ребятишками, особенно переживает за Майкла. Мистер Сифорт не желает их повидать? — Моя улыбка погасла при мысли об изменениях, которые мне придется вносить в свои планы. — Они в отеле. Она будет рада видеть вас. И мы немного посидим... О!
— В чем дело, сэр?
— Дерек в городе! — Его лицо вспыхнуло от восторга. «Три мушкетера снова вместе!» Когда мы были почти мальчишками, то сообща сносили терпеливо все мучения в Сентралтауне.
Я хихикнул. Каким-то образом благодаря его присутствию у меня полегчало на сердце. Алекс был добродушным парнем — не прошибешь за просто так. Если бы он был рядом со мной все эти бесцветные годы!
Кто-то кашлянул рядом. Словно очнувшись, я осознал, что мы не одни.
— О, Марк, вы никогда не встречались... Адмирал Хой, вы не представите их друг другу? — Я упал в кресло и обхватил голову руками.
Когда-то на планете Надежда мы с Алексом спали в одной палатке вдали от освоенной плантаторами зоны...
— Сэр?
Я был таким молодым, боевым, старался исполнять свои обязанности...
— Сэр, с вами все в порядке? — снова послышалось рядом.
— Конечно, Джеренс. — Я взялся за протянутую им руку. — Выдели время для Алекса. Придумай что-нибудь, вне зависимости от того, что у меня намечено. И пусть он сидит впереди на сегодняшнем банкете.
— Будет сделано.
Двумя уровнями ниже коридоры орбитальной станции были шире, обшивка более изящной, вполне подходящей для пребывания там пассажиров. Наш электромобиль сбавил ход у отделанного золотом входа в «Хилтон».
Я сердечно помахал зевакам, будучи в хорошем настроении оттого, что рядом со мной оказался Алекс. Мы проложили себе дорогу через толпу людей. На церемонии были приняты все возможные меры предосторожности, не проверяли только тех, кто уже прошел через это по пути на станцию.
Через полчаса — на виду у сотен людей, которые заплатили астрономические суммы за привилегию здесь присутствовать, и на глазах еще миллионов телезрителей — я ковырялся вилкой в зеленом горошке и жареном цыпленке.
Я думал об Арлине, мне хотелось посоветоваться с нею по поводу разговора со Стангером, но она сидела в переднем ряду, отказавшись выйти на авансцену. Надо будет мне как-то больше не глупить.
Сенатор Роб Боланд склонился ко мне поближе:
— Надеюсь, я не помешаю вам нынешним вечером?
— Не помешаете, если будете говорить правду.
Не будь он так озабочен выборами на новый срок, я бы во многом с ним согласился. Но Робби Боланд удачно занимал сенаторское кресло своего отца и заслуживал переизбрания.
Мы давно забыли и наши разногласия по поводу беспризорников, и моральное поражение Боланда. Политика научила меня быть практичным. Его помощь была важным инструментом в проведении через Сенат многих законов, которые моя партия считала важными.
В другом конце стола, отведенном для почетных гостей, бывший Генсек Кан мрачно жевал.
Робби перегнулся над моей тарелкой, чтобы пожать Алексу руку:
— Мистер Тамаров, не могу поверить, что мы встретились.
— Рад встрече, сенатор.
— Вы служили на его первом корабле? Как я вам завидую.
— Почему же? — Алекс бросил на меня извиняющийся взгляд, но я не очень вникал в их разговор обо мне.
— Я познакомился с мистером Сифортом, когда он был начальником Академии. — Боланда тогда, моими хлопотами, приняли туда кадетом. — Вы же знали его в молодости.
— Все мы были тогда молоды. — Алекс улыбнулся своим воспоминаниям, потом повернулся ко мне. — А сейчас — посмотрите-ка. — Он прочитал блистающую надпись на экране позади нас: — Премия Бона Уолтерса за высочайшую нравственность.
— Господи Иисусе, Алекс. О, извините! — Я тут же склонил голову в искреннем раскаянии. — Ты что, не понимаешь, что все это политиканство? Как я на самом деле мог это заслужить?
— А почему бы и нет?
Замигали огни. Председательствующий взобрался на подиум и начал вступительную речь. Я старался изобразить вежливый интерес.
Сначала он изъявил всеобщую благодарность организаторам церемонии. Потом передал слово Антону Бурсу, всемирно известной кинозвезде, который создал для миллионов зрителей образ капитана Бона Уолтерса. Потом глава фонда Бона Уолтерса рассказал о своей сложной работе и о премии, которую они спонсируют.
Моя вежливая улыбка стала превращаться в каменную маску. Я прикрыл рот платком.
— Терпение, сэр, — прошептал Алекс. — Это долго не продлится.
Я только хмыкнул в ответ. Его глаза блеснули:
— Я и понятия не имел об этой премии, когда «Мельбурн» ошвартовался. Как все удачно сложилось.
— Ну, ты-то здесь не виноват.
— Разве вы не понимаете, сэр? Я бы вышел из игры много лет назад, если б не ваш пример. Даже сегодня кадеты вас глубоко уважают. Не могу и передать, как это здорово — ощущать, что и все общество думает точно так же.
— Алекс, ну сколько тебе повторять? Мы организовали это — Бранстэд и я.
Я отвернулся, чтобы немного пригубить вина. Через стекло бокала один из огней светился, как иллюминатор. Я поиграл своим бокалом. Походило на иллюминатор на корабле ВКС «Хельсинки»...
Я спустился на второй уровень. Вверх по лестнице, потом налево. Еще зеленый, неуклюжий шестнадцатилетний мальчишка — я был впечатлительным гардемарином, впервые входившим для доклада на капитанский мостик. До этого я не видел мистера Хагера — первого гардемарина, от которого зависела моя судьба, — не видел и капитана, столь отдаленного от моей тогдашней жизни, что я покрывался потом в предвкушении скорой встречи.
Мне надлежало произвести хорошее впечатление. От этого зависела вся моя карьера. Вся моя учеба, все мои тренировки были подготовкой к этой встрече.
«Помоги мне, Господи. Я раб Твой, всецело преданный Тебе. Я посвящу всю мою жизнь Тебе».
Мои шаги замедлились. Я был рядом с капитанским мостиком.
Я застегнул все пуговицы, пригладил китель. Пробежался пальцами по коротко остриженным волосам.
«Вот оно, Господи! В этот момент начинается моя карьера. Помоги мне сделать все правильно. Помоги мне держаться достойно».
Послышались аплодисменты. Я вздрогнул и поднял голову. Робби Боланд поднялся с кресла и прошел на подиум.
— Леди и джентльмены! Оказаться здесь сегодня вечером — большая честь. Потому что почетным гостем является мой друг, старый товарищ, верный союзник моего отца, мой... — он мгновение поколебался, — мой наставник. Человек, который научил меня отличать правду от лжи и благодаря которому, — он горестно улыбнулся, — я утерял политический вес. — Это вызвало дружеский смех. Боланд, донельзя расстроенный гибелью своего друга Адама Тенера, которую не сумел предотвратить, ушел в отставку с должности члена Генеральной Ассамблеи, чтобы поднять на ноги сынишку Адама — Джареда, парнишку с проблемами. Это было за пять лет до его возвращения в политику.
— Николас Сифорт — человек, который никогда не будет лгать. Человек, который никогда не станет вилять. Человек, который ненавидит любую фальшь. Человек, который делает то, что считает нужным, чего бы это ни стоило.
Алекс схватил, меня за руку:
— Я так горжусь вами! Не променял бы это ни на что в мире.
Я по-прежнему смотрел на бокал, но капитанский мостик «Хельсинки» уже растаял.
«Господи, почему все так получается? Почему я не могу вернуться назад, снова стать тем честным мальчишкой?»
В дальнем конце стола Генсек Кан уперся взглядом в свою тарелку.
«Почему я здесь, Господи?»
— ...человек, который служит примером доброты, решительности, открытости, прогрессивности и моральной чистоты для всего человечества. Представляю вам капитана «Гибернии», «Дерзкого», «Трафальгара», номинанта премии этого года имени Хьюго Бона Уолтерса, Генерального секретаря ООН Николаса Эвина Сифорта! — Боланд повернулся, и зал разразился аплодисментами.
«Господи, верни меня в детство. Я встану на колени, если это поможет моей мольбе. Дай мне еще один шанс».
— Сэр, пора.
«Смилуйся! Как я мог так пасть?»
— Они ждут!
Мне не оставалось ничего другого, как только пройти через это. Несколько слов благодарности — и все закончится. Медленно, устало я поднялся на ноги. Овации не смолкали. Люди вставали и аплодировали стоя.
Это было невыносимо.
Я кое-как добрался до подиума, прислонил неразлучную трость к стойке. Широко улыбаясь, со сверкающими глазами, Робби Боланд протянул мне руку.
Ожидая, когда смолкнут аплодисменты, я оглядел зал. Арвина Родштейна загнали во второй ряд, как я и планировал. Он заплатил немалые деньги, чтобы во всем этом участвовать. Господи, как он элегантен в своем черном костюме!
Я поднял обе руки и помахал залу. Скольких людей здесь я знал? Адмирала Хоя, конечно. Заместителя Генсека Чисно Валера и сидевших с ним за столом помощников. Конни Хистинга с голографовидения. Винце Канло из «Всего мира на экране». Да и многих других.
Аплодисменты стали медленно стихать.
Я жмурился от огней, от света телекамер, которые будут разносить мои слова по всему миру.
В переднем ряду замахали руками, как будто для того, чтобы привлечь мое внимание.
«О, нет!»
Мой сын Филип и Джаред Тенер усмехались, довольные произведенным на меня шоком.
«Нет, Господи, только не это».
Я посмотрел вниз, на Алекса. Его губы словно молча произносили: «Браво, сэр!»
Слышалось скрипение сотен стульев. Наконец в зале наступила полнейшая тишина.
Только несколько слов. И дело будет сделано.
— Леди и джентльмены! Благодарю вас...
«Гардемарин Николас Сифорт докладывает, сэр!» — отчеканил энергичный молодой голос. Я замер в ожидании. Капитан «Хельсинки» повернул ко мне свои пронзительные серые глаза.
— ...благодарю... — Я запнулся. «Нет!»
Я застыл на несколько мгновений, смотря в зал.
Послышались удивленные восклицания.
Я схватился за кафедру так, что костяшки пальцев побелели. В переднем ряду мой сын Ф. Т. смотрел вверх, переполняемый гордостью.
Я поднял голову.
— Благодарю вас за доверие, которое вы сочли возможным мне оказать. — Я осмотрел присутствующих в поисках человека, который мог бы меня понять. — Вы будете чествовать мою высочайшую нравственность... Между тем прошлой зимой я одобрил изменение в налоговом законодательстве, попав в число номинантов на премию Бона Уолтерса. Я знал, что награждение этой премией обязательно последует за подобным деянием. Это можно назвать только актом моральной нечистоплотности, и больше никак. После того, что здесь мною сказано, я не имею возражений против продолжения церемонии награждения.
Повсюду в зале зазвучали удивленные возгласы.
Филип в переднем ряду молча за мною наблюдал, а губы его разомкнулись, словно он хотел что-то возразить. Рука Джареда вытянулась вперед, как бы для защиты.
— Являюсь ли я после всего этого порочным человеком? Думаю, что нет, однако я дал волю политическим амбициям и соответственно рассадил здесь гостей банкета. Мистер Генеральный секретарь Кан, вам следовало бы сидеть на более почетном месте — и вы бы там сидели, не вмешайся я. Мистер Родштейн, хотя вы и директор фонда Бона Уолтерса, я дал вам место в отдалении от президиума за ваше выступление против Закона о тарифах на пшеницу. Я прошу прощения у вас обоих за эти нечестные действия.
— Господин Генеральный секретарь! Не надо! — донесся до подиума крик Джеренса Бранстэда.
— Давно ходили слухи, что премия Бона Уолтерса присуждается по политическим мотивам. Так оно и есть. И мне нет прощения за участие в этом дешевом балагане.
Возгласы в зале стихли, и наступила мертвая тишина.
Я проглотил комок, застрявший у меня в горле.
— Так как я нахожусь здесь рядом с моим старым товарищем по полетам, в присутствии моего сына, которым внутренне горжусь, и еще одного хорошего парня, который когда-то был моим кадетом, мне вспомнилось, кем когда-то, несколько десятилетий назад, я хотел стать. Теперь уже поздно пытаться стать таким человеком. Но я могу сделать очень важную для меня попытку искупить свою вину. Итак, как вы видите, если у меня есть какие-то претензии на моральное достоинство, я не могу принять награду, которую присуждают наиболее высоконравственному человеку. Я недостоин чести, которую вы мне сегодня оказали.
Я невозмутимо смотрел прямо в голографокамеры.
— Благодарю вас за намерение наградить меня. Благослови вас Господь.
Опираясь на трость, я заковылял через молчащий зал.

4.

Мы сидели в моем номере-люкс «Хилтона». За широкими иллюминаторами виднелся корабль ВКС «Галактика», а за ним — огромная сфера Земли.
Джеренс Бранстэд замер на диване, обхватив голову руками.
Арлина пристроилась на подлокотнике моего кресла.
— О, Ники, ты когда-нибудь изменишься?
— Не похоже, — хмыкнул я. Поздновато уже меняться.
— Стыд какой. Если отбросить твою пуританскую мораль, ты просто маленький хулиганишка.
Возмущенный, я задумался. Хотя к ее критике я обычно относился с уважением, Арлина редко наседала на меня прилюдно. Правда, Бранстэд и Алекс были для нас почти членами семьи, но все же...
Алекс прочистил нос.
— Господи, не на поминках же мы! — поспешно сказал я.
— Может быть, и на поминках, — заметил Бранстэд. — На политических. — Его пронизывающие серые глаза остановились на мне.
Я махнул рукой:
— Ерунда все это.
Патриархи все равно через несколько дней мною займутся. Впрочем, Джеренс с Арлиной об этом не знали, а мне не хотелось их беспокоить. Я никоим образом не мог критиковать старейшину, не затрагивая самой Церкви, а этого мне делать никак не хотелось. Так я бы вступил в конфликт с самим Господом.
— Такой был приятный момент, сэр, — сказал Алекс. — Зачем вы все разрушили?
— Тебя это не касается. — Я сначала огрызнулся, а уж потом подумал. — Извини, ты этого не заслужил.
Я устало откинулся назад в кресле, поудобнее устроив голову. Жаль, с нами не было Филипа, но он сказал Арлине, что хочет побыть один, и куда-то ушел.
— Я становлюсь старым брюзгой, — медленно проговорил я. — Наверное, вы замечаете. Надо вам меня придерживать.
— Мы стараемся, — сухо заметил Бранстэд.
— Такое впечатление, будто я навожу порядок в наших делах. Меня так достали все эти придурки, которые мешают нашему прогрессу. — Я вздохнул, мысленно сетуя, что не нахожу нужных слов все это объяснить. — Когда я впервые занял эту должность, шрамы от вражеских атак были еще совсем свежими...
Тогда целые города оказались уничтожены, а люди были в шоке оттого, что наши доблестные покорители Вселенной допустили такое опустошение.
— А затем, в пору моего второго пребывания в должности Генсека, после восстания переселенцев...
Помнится, Нью-Йорк был охвачен пламенем, беспорядки распространились на Чикаго, Детройт, Лондон.
И в качестве офицера Флота, и на гражданке я был героем войны, а потом миротворцем. Но как Генеральный секретарь я работал над тем, чтобы устранить последствия разрушений, создать условия для роста экономики. Чтобы унять разгул эмоций, чтобы мы встали наконец на путь восстановления. В то время я много поколесил по свету, утешая и поддерживая тех, кто впал в глубокое отчаяние. Берлин погряз в преступности. Новый Орлеан затопило водой, Киев вообще исчез с лица земли... Наступит ли этому конец?
Казалось, израненный, перенаселенный мир получит достаточно шансов, чтобы воспрянуть, встать на ноги. И я старался изо всех сил — часто в совершенно невозможной атмосфере, среди потерявших кров во время войны бездомных, в загаженных всевозможными выбросами городах, окруженный переполненными яростью людьми, — старался расшевелить разлапистый правительственный аппарат. Снова и снова я ездил по городам Земли, чтобы меня видели, слышали, прикасались ко мне — в полную противоположность моему предшественнику, Генсеку Кану.
Во внешних сношениях я восстановил контакты со многими колониями — недовольными, что их забыли в самый важный момент, когда безжалостные космические рыбы атаковали многие дальние поселения. Я изменил обменный курс в их пользу, чтобы поддержать и промышленность, и торговлю.
И повсюду я говорил только правду, проводил последовательную политику, благодаря которой и заслужил безграничное доверие всего мира.
И тем не менее так много вопросов я решал неправильно.
— Полагаю, что в определенном возрасте, — сказал я, — мы все мечтаем снова стать молодыми, чтобы впереди снова оказалась вся жизнь. Во мне же происходит нечто иное. Чего я действительно хочу — так это повернуть вспять время, чтобы стать другим человеком. Но это невозможно, и оттого я схожу с ума.
— Кто-то нашептывает ему. — Алекс говорил в стену, словно боясь встретиться со мной взглядом. — Если кто-то и может гордиться тем, кем он стал, так это он.
— Последними деяниями мне гордиться не приходится.
— Ба! Да вы и никогда не гордились.
— Те действия, которые вы называете героическими...
— Вы так же ошибаетесь относительно себя, как и всегда, — заметил Джеренс.
— Чушь все это. Я помню, что обзывал тебя мальчишкой, но что касается «Трафальгара»...
— Господи, черт подери, да послушайте же меня! — повысил голос Бранстэд. Я изумленно вскрикнул при его богохульстве, но он не обратил на это никакого внимания. — Где бы я был, если б не вы? В могиле или в колонии, сидел бы за решеткой за наркотики.
Еще подростком он оказался в плену у наркотиков, его мучили сильные судороги, пока я не освободил его от этого кошмара. Перед моим мысленным взором возник четырнадцатилетний мальчишка, на корабле «Виктория». Чтобы успокоиться, он положил ладонь на мою руку. «Клянусь своей бессмертной душой, что никогда... не буду принимать... снова наркотики». Джеренс тогда разразился рыданиями: «Это было так трудно, мистер Сифорт. Так трудно!»
Но он сделал это. И прожил жизнь, которой можно гордиться.
— А я? — тихо сказал Алекс. — Если бы не вы, мистер Сифорт, кем бы я был?
— Тем же, кем и сейчас. Справляющимся со всеми трудностями, преуспевающим офицером...
— Вы научили меня, как стать офицером. И потом снова учили.
— Алекс, я совсем немного мог сделать... Он снизил голос почти до шепота:
— Не развенчивайте того человека, которым вы стали для меня. И которым все еще остаетесь.
Я воздел руки к небу:
— Не знаю, что и сказать.
Арлина нерешительно подняла руку, как ученик в школе.
— Ты понял, что был не прав, и теперь сожалеешь о сказанном?
«Господи, разве я заслуживаю таких преданных друзей?»
Я склонил голову в поклоне.
Через час, когда все разошлись, Арлина села напротив. Она устало посмотрела на меня.
— Ник, бога ради, скажи, что тебя гнетет? Нет, не отводи глаз. Настало время нам... — Она сглотнула. — Расскажи мне.
— Это... — Сердце у меня заколотилось.
— Говори.
— Это женщина. Я... влюбился.
На мгновение ее глаза закрылись, словно от невыносимой боли. Потом прозвучало решительное:
— Она красивая?
Я внимательно посмотрел на нее, размышляя, сколько мук она еще вынесет.
— Да. Господи, да. — Раздался слабый стон. — Голубые глаза, золотисто-каштановые волосы.
— Ты давно ее знаешь? — резко: спросила Арлина.
Я сделал над собой усилие, чтобы отразить ее взгляд. Эта встреча была удивительным чудом. — У меня запершило в горле. — Я ненавижу себя за то, что не сделал для нее больше. Я полюбил ее, когда мне было шестнадцать, и до сих пор не знаю, что бы делал, если б...
— О, Ники! — Она перелетела через ковер и упала мне в объятия.
Я обнял ее, вдыхая аромат ее тела, прислушиваясь к стуку ее сердца.
— Прости, любовь моя. Я очень сожалею. — Я был не в силах сказать еще хоть слово. — Так сожалею...
«Галактика» — если смотреть из иллюминатора «Хилтона», — по правде разочаровывала. Она казалась огромной, но дело было не в размере. Ее огни светились примерно в километре от орбитальной станции — она не была пришвартована, а просто висела рядом в пространстве.
«Галактика» была слишком громоздкой, чтобы ее прикреплять к станции обычным способом: она бы заняла пять обычных стоянок. А специальные причалы для нее и для другого такого же корабля еще не были закончены. «Небольшая неувязочка», — как все говорили.
На корабле имелись четыре катера и две космические шлюпки, чтобы перевозить туда и обратно пассажиров. Определенные на него гардемарины, помимо всего прочего, должны были благодарить судьбу за то, что им предоставлялась возможность совершать полеты между станцией и кораблем.
И правда, как раз в этот момент подлетала космическая шлюпка, светясь зелеными и белыми огнями. Выглядевшая совсем крошечной рядом с «Галактикой», она держала курс на орбитальную станцию.
Мы с Алексом и Арлиной перешли на катер «Галактики» через один из флотских шлюзов. Ночной отдых не изменил моего мнения, что на банкете по поводу вручения премии Бона Уолтерса я вел себя подобающим образом. Жаль было только, что я не разобрался со своими ощущениями раньше и загодя не отказался от этой награды.
Какой-то идиот собрал журналистов, когда мы собирались покинуть станцию, и их громкие вопросы еще долго звенели у меня в ушах.
— Господин Генеральный секретарь, вы встречались с избирателями?
— Как долго вы планируете...
— Можно ли считать это началом вашей предвыборной кампании?
— Вы хотели этим подать пример Ассамблее?.. Задвинувшийся люк подарил нам благословенную тишину.
Вскоре мы приблизились к «Галактике», и наш пилот сбавил скорость. В этот момент из-за корпуса выплыла космическая шлюпка и двинулась к станции.
Я затаил дыхание. Приближалась не шлюпка, а другой катер, в несколько раз большего размера. Это значило...
И вдруг я увидел истинную «Галактику». Если ее катер выглядел рядом с ней, словно москит на спине бизона, она была подлинно гигантской. Я прижался лбом к иллюминатору, силясь постичь величину корабля. Наконец я откинулся назад, «переваривая» увиденное. Арлина взяла меня за руку.
— Что бы я отдал за то, чтоб на ней летать, — промолвил Алекс.
Я согласно кивнул. Ради этого любой капитан отдал бы свою правую руку на отсечение. Я снова задумался: что повлияло на решение Адмиралтейства остановить свой выбор на Стангере? Возможно, мне надлежало принять в этом более активное участие. «Галактика» была крупнейшим кораблем Флота, самым большим из когда-либо построенных. Сравниться с ней могла только ее сестра «Олимпиада», еще не готовая к полетам.
Словно прочитав мои мысли, Алекс сказал:
— На эти деньги можно было бы построить десяток : кораблей. — Я кивнул. — Что ж, она, несомненно, остудит некоторые горячие головы. — Он повернулся к иллюминатору. — Прошу прощения, нечего мне вмешиваться в политику.
— Что ты говоришь, Алекс? — фактически поощрил я его продолжать.
— Наверное, и вы слышали кое-какие разговоры. О том, какая судьба ожидает Флот. Налаживание отношений с колониями. С этими неблагодарными отпрысками Земли, которые теперь вроде мусора. — Его глаза всматривались в маячивший вдали корпус корабля. — Господи, какая громадина.
— И как будет «Галактика»...
— О, просто наведываясь туда. Незаявленная угроза, но, ежели возникнет надобность... — Он сделал выразительный жест.
— И много таких разговоров?
— Достаточно. Мне не хотелось бы выступать в роли распространителя слухов. — Он выразительно крутнул кистью руки. — Всего лишь... мол, стали мы так зависеть от импорта... И ребята нервничают. — Он улыбнулся. — А у капитанов при долгих полетах столько времени для размышлений.
Я знал, что так оно и есть.
— Посмотрите, сэр, причальные камеры для катеров открыты. Корабль такой большой, что места для стоянки едва можно охватить глазом.
Я вместе с ним приник к иллюминатору. Арлина молча наблюдала за нами, ее лицо хранило бесстрастное выражение.
Пилот начал маневрировать и тормозить.
Скоро наш катер подлетел к причальной стойке. Наконец замки щелкнули, и массивная наружная крышка шлюза за нами закрылась. Мы немного подождали, пока давление нормализовалось. Обычно на всех кораблях имеется шлюз между причальной камерой и рабочим пространством, но здесь кому-то не захотелось держать пассажиров, как баранов, в шлюзе, если этого можно было избежать, поэтому причальная камера в норме сама наполнялась воздухом.
Мы выбрались наружу и вышли через люк в коридор третьего уровня.
— Смирно! — прогремел громкий голос. Двадцать два одетых с иголочки офицера замерли в строю. Капитан Стангер, возглавлявший их, отдал честь, как это принято в Академии. Против воли сердце мое забилось чаще.
— Вольно, джентльмены.
Стангер строевым шагом вышел вперед:
— Добро пожаловать на «Галактику», господин Генеральный секретарь.
— Благодарю вас.
Я осмотрелся. Все кольцевые коридоры на космических судах имеют дугообразную форму, но «Галактика» даже отдаленно не напоминала ни один из виденных мною прежде кораблей. Ее диски были намного шире, чем можно было ожидать, и это создавало ощущение необычной грандиозности и роскоши.
Глаза Арлины засверкали:
— Боже ты мой!
Ее благоговение было мне понятно. Обычно коридоры кораблей Флота красились в серый цвет, но здесь они были отделаны роскошными панелями под дерево е поразительным количеством витиеватых украшений. Иллюминаторы обрамлялись золотыми ободками.
Возмущенный, я опустил глаза. «Ковры? В коридорах на палубе?» Коридоры на других кораблях были выстелены панелями с заклепками. Всегда.
— Мы на третьем уровне, сэр. Это царство пассажиров. Уровень номер один самый большой — на таком вам еще не доводилось побывать.
Я зашаркал ногами по неприлично мягкому покрытию. Но через несколько мгновений расслабился настолько, что усмехнулся Арлине.
— Это что-то, ты не находишь? — Я почти перестал жалеть о расходах на постройку корабля.
— «Гибернии» рядом с ней было бы стыдно, — ввернул Алекс.
— Хм-м-м. — Преданность старому кораблю заставила меня нахмуриться.
Офицеры выглядели подозрительно молодо. Мои глаза забегали по их нашивкам в поисках знаков долгой службы.
— Господи, сколько же гардемаринов будут спать на здешних койках?
— Одиннадцать, сэр.
— И все в кают-компании?
— Не совсем так. Мы назвали так одно помещение, но оно делится на две части.
У первого гардемарина было бы полно забот, даже если б «Галактика» была размером с те корабли, которые я знал раньше. В свое время я обнаружил, что даже три гардемарина в подчинении — серьезное испытание. А когда их десять...
— Кто у вас первый?
— Мистер Спик, шаг вперед.
Из строя вышел долговязый парень и отдал честь:
— Гардемарин Эдвин Спик, сэр.
Я взглянул на его знаки отличия. Шесть лет. Достаточно опыта. Но почему он все еще не лейтенант? Хотя шесть лет — в среднем не такой уж великий срок. Годом раньше, годом позже...
Капитан Стангер представил одного за другим своих лейтенантов, каждый из которых, казалось, горел желанием пожать мне руку. Интересно, сколько из них будут хвастаться таким рукопожатием, когда патриархи публично выскажут мне свое недоверие.
— Пройдемте на капитанский мостик, сэр?
— Пожалуйста.
Надо было мне раньше обсудить все детали визита. Даже будучи Генсеком, я не имел права командовать на корабле Стангера — на Флоте жестко следуют требованиям устава. Стангер и его команда оказывают мне почести исключительно из вежливости, а не по обязанности.
На корабле возможен только один капитан, и в данном случае это был Стангер. Никакое гражданское лицо — будь он хоть военный советник или даже глава правительства — не может отдавать прямые приказы на корабле. Даже адмирал должен все согласовывать с капитаном, который один отвечает за космолет. Единственное право адмирала — отстранить провинившегося капитана, но даже он не может оспаривать приказы последнего.
И устроено это было правильно. На Флоте выработали абсолютно верную иерархию.
Строго говоря, я мог заставить команду «Галактики» делать то, что мне нужно. Но для этого мне требовалось направить директиву в Адмиралтейство, после чего мои приказы прошли бы фильтрацию, передаваясь по цепочке начальников. Конечно, на деле всякая моя просьба будет воспринята как приказ. Никакой моряк в здравом уме не примется спорить с Генсеком.
Мы двинулись по коридору, несколько офицеров последовали за нами.
Как и любой другой корабль, «Галактика» состояла из дисков-уровней. Представьте себе несколько кругляшей наподобие кусков мыла, поставленных один на другой. Картину дополняет старомодный карандаш, пронизывающий эти диски посередине. Часть этого карандаша, выходящая наружу, соединена с огромными хранилищами, которые обеспечивают корабль всем необходимым. На корме, внизу дисков, располагаются двигательные установки, которые генерируют N-волны, перемещающие корабль в пространстве. А в дисках работает команда и располагаются пассажиры.
Большинство космических кораблей имеют два диска или три. На «Галактике» их было шесть, один больше другого. Внутри каждого диска проходил кольцеобразный замкнутый коридор, формально разделенный на западную и восточную части. Диски соединялись лестницами, которые по флотской традиции называли трапами.
— Я чувствую... — Но это нельзя было сказать вслух, даже Арлине. На этом корабле я чувствовал себя как дома гораздо больше, чем в своей Генсековской Ротонде.
Почему нельзя вернуть то, что некогда было в нашей жизни? Почему я когда-то отказался от карьеры капитана? Я вздохнул.
Стангер неожиданно остановился у иллюминатора, нажал на кнопку. Гардемарины между тем протопали дальше, пока не скрылись за поворотом.
Люк открылся. Я издал возглас удивления:
— Лифт? На корабле?
— В первую очередь для пассажиров. Вспомните, у нас шесть уровней. — Он улыбнулся. — Гардемаринам в лифт вход воспрещен.
— Хочется надеяться.
Что станется с Флотом, если гардемарины будут разъезжать с уровня на уровень в лифте? Ну, в мои-то дни...
— Зайдем?
— А нельзя пройти обычным образом, — немного рассердился я.
— Нет необходимости, сэр. Тем более... — Он покосился на мою трость.
Нет уж!
— И я пойду пешком, как они. — Я заковылял по коридору.
Трап оказался дальше, чем я думал. А подъем на второй уровень оказался не таким, как обычно. Сжав зубы, я поднимался по ступенькам, крепко держась за перила. Однако по ходу подъема неприятное ощущение понемногу рассеивалось. А когда мы оказались наверху, я чувствовал себя почти в полном порядке.
Стангер словно прочитал мои мысли.
— У нас три гравитационных устройства. Они все работают, но я уменьшаю нагрузку. Примерно до трети земного тяготения. Так полезнее для здоровья.
— Разве?
— Мне так больше нравится, — пожал плечами Стангер.
Как капитан он мог делать это по своему усмотрению. Уменьшенная гравитация довольно приятна, если ее хоть раз попробуешь. Довольно необычно: на кораблях вроде «Гибернии» можно было установить только одну величину тяготения.
Мы поднялись на первый уровень. Он оказался, как и предупреждал Стангер, больше, чем я ожидал увидеть. Серый потолок, выстеленная металлическими пластинами палуба. Все продумано. И, на мой взгляд, удобно.
Пройдя немного по коридору, мы приблизились к капитанскому мостику. Стангер открыл толстый люк.
Мостик напоминал крепость. Он закрывался изнутри, и взломать замки снаружи было невозможно.
Дежурный офицер вскочил со своего места и замер по стойке «смирно».
— Вольно. — Стангер автоматически пробежался глазами по экранам компьютеров. Мое внимание привлек большой монитор, установленный наверху. Как и на моей «Гибернии», он обеспечивал вид на звезды, как если бы смотреть на них с носа корабля. Но прежние мои корабли обычно не стояли у орбитальной станции. Зрелище открывалось фантастическое. У меня перехватило дыхание.
— Господин Генеральный секретарь, мистер Сифорт — первый лейтенант Гарроу.
Я хрюкнул что-то в ответ, все еще прикованный к горящей огнями станции.
— Большая честь познакомиться с вами, сэр.
— Разумеется... — Через мгновение я заставил себя оторваться от монитора, осознав, что я сказал. — То есть я имел в виду... — Я покраснел. — Простите. Давно на корабле, лейтенант?
— Прибыл две недели назад с «Севильи». Я постарался сосредоточиться.
— Там служила бывшая команда капитана Стангера, — добавил он, и этим все сказал.
Стангер медленно подошел к люку:
— Я взял Гарроу с собой. Хороший парень. Не хотите ли совершить небольшую прогулку, господин Генеральный секретарь?
— С удовольствием.
Неохотно, оглядываясь назад, я вышел с мостика. Нас сопровождали два гардемарина — очевидно, по приказанию капитана.
Обеденный зал на втором уровне был донельзя элегантным. Его отделка подошла бы для дорогого французского ресторана в Лунаполисе. Мы с Алексом обменялись скептическими взглядами.
— Довольно изысканно, — заключил он.
Я попытался пересчитать столы. «Галактика» вмещала три тысячи пассажиров...
— Мистер Стангер, я полагаю, люди обедают не по очереди?
— Нет, здесь только первый класс. Большинство пассажиров обслуживаются во втором зале внизу. Мы...
— Первый класс?! — взорвался я.
За годы моей службы на Флоте я крепко усвоил одну вещь: экипаж живет на корабле в таких же условиях, как все пассажиры. Хотя некоторые толстосумы и имеют возможность покупать себе дополнительные удобства — например, устраивать вечеринки и приемы, — все каюты делаются одного размера, и кормят всех одинаково.
— На самом деле это не разные классы, сэр, это...
— Почему мне об этом ничего не сказали?
— Не знаю, сэр.
— Покажите мне другой обеденный зал.
В мрачном молчании мы спустились по трапу на два уровня ниже.
Алекс хмуро оглядел тесно поставленные столы, ряды простых стульев:
— И это называется «не разные классы»?
— Непозволительная разница, — возмутился я. По сравнению с кичливым убранством зала наверху этот выглядел бедным и мрачным.
Арлина сделала мне предупреждающий знак, но, судя по глазам, ее обуревали те же чувства, что и меня.
— Надо будет нанести визит в Адмиралтейство, — покачал головой я. Потом повернулся к капитану Стангеру: — Надеюсь, каюты абсолютно однотипные?
— Между ними есть небольшие различия, — ледяным тоном ответил Стангер. — Смею напомнить, господин Генеральный секретарь, что не я был архитектором корабля.
Но я был далек от того, чтобы смягчиться:
— Вы, конечно, обедаете на втором уровне?
— Это ближе к капитанскому мостику.
— Ничего другого и нельзя было ожидать. — Мой тон становился все более презрительным.
Два гардемарина обменялись взглядами.
— Полегче, сэр, — коснулся моей руки Тамаров.
— Это же возмутительно.
Алекс с Арлиной были правы: Стангера особенно порицать было не за что... хотя этот капитан даже не стыдился всех этих, более чем странных порядков. Впрочем, достаточно того, что я выставил его в дурном свете перед подчиненными гардемаринами. Во имя дисциплины на корабле мне следовало умерить свой пыл.
— Вам нет необходимости ходить со мною по всему кораблю. Хватит и гардемарина. Оставайтесь здесь. Спик, как вы? Не возьмете ли на себя труд проводить меня в двигательный отсек?
— С разрешения капитана.
Немного грубовато, но, по сути, верно. Это корабль Стангера, а не мой.
Стангер кивнул в знак согласия. Потом повернулся ко мне:
— Вы не пообедаете с нами перед отлетом?
— Нет, благодарю вас. Нам нужно успеть на шаттл. Это было не совсем так: наш шаттл, отряженный для полета на церемонию Бона Уолтерса, готов был ждать нас столько, сколько потребуется. Орбитальная станция висела на геостационарной орбите, и нам не надо было ловить какие-то особенные моменты ее расположения над Землей. Однако я сильно сомневался, что мне доставит удовольствие трапеза в роскошном зале наподобие отеля-люкс.
Лицо капитана окаменело:
— Как вам угодно. Но я скажу поварам, чтобы они были наготове. — Он еще раз отдал честь и ушел.
Возможно, гардемарин Спик затаил на меня обиду за то, что я выказал нерасположение к Стангеру. Он был подчеркнуто холоден во время нашей прогулки. Это настолько меня раздражало, что после осмотра двигательного отсека я попросил продолжить обход. Арлина осматривала все с интересом: она несколько лет была лейтенантом на одном из известных космических кораблей.
— Сюда, сэр, — угрюмо сказал Спик.
Что ж, если у него такие манеры, неудивительно, что он все еще не лейтенант.
Гардемарин провел нас в отсек связи, впечатлявший множеством аппаратуры, экранов и сенсоров. Потом мы прошли в элегантный пассажирский салон, уставленный бронзовыми статуями. И с каждым шагом меня одолевало все большее беспокойство, я убеждался, что Флот совершает трагическую ошибку.
«Галактика» ошеломляла, это было несомненно. Но флот занимается перевозками, а не отельным бизнесом. Полет может длиться и больше года — вояж «Галактики» к новой колонии Константинии, например, займет полных девятнадцать месяцев. В таком дальнем путешествии различия в классах неминуемо будут усиливаться, и это не приведет ни к чему хорошему. Возмущение будет нарастать день ото дня, и эта гноящаяся ранка может неизвестно к чему привести.
— А где у вас вода?
Несмотря на вместительные хранилища, жизнь на корабле зависит от того, сколько продукции выходит из гидропонных камер.
— Ниже, на шестом уровне, — небрежно бросил Спик. Я устремил изумленный взгляд на Алекса — он тоже обратил на это внимание. У гардемарина от раздражения даже округлились глаза. Алекс покачал головой. Я знал, о чем он думает: на «Мельбурне» или, если на то пошло, на любом моем корабле гардемарин, выказавший подобную непочтительность, тут же был бы подвергнут аресту. Что ж, на «Галактике» команду подбирал Стангер. Не резон мне вмешиваться.
Оставляя за собой одну каюту за другой, мы по роскошному коридору прошли к камерам гидропоники. Мои колени болели все сильнее. Мы миновали шлюз, один из полудюжины на корабле. Два матроса ждали включения зеленого разрешающего света, такие неуклюжие в своих скафандрах.
— А это еще зачем? — спросил Алекс.
— Помощники машиниста, сэр, — холодно ответил молодой гардемарин. — Полагаю, они проверяют сенсоры.
— Есть проблемы?
— Четыре сенсора внешних шлюзов не в порядке. Такое частенько случалось, особенно на новых кораблях. Вот почему «Галактика» так долго болталась рядом с Землей после ее официальной приемки комиссией.
Спик покачал головой:
— Бракованные флотские поставки.
Я с трудом сдержался, чтобы не нагрубить ему в ответ.
Мы осмотрели ряды помидоров, бобов и зелени в восточной гидропонной камере. Я обошел все, на что хватило сил. Потом мы направились в сторону обеденного зала. У причальной камеры на третьем уровне я открыл внутренний люк.
— На этом и закончим, мистер Спик. Алекс, кашлянув, обратил на себя внимание:
— Гардемарин, пожалуйста, передайте мистеру Стангеру сообщение.
— Да, сэр? — застыл в готовности гардемарин. Голос Алекса сделался жестким:
— Скажите ему, что капитан Тамаров возмущен вашим поведением и оставляет решение вопроса об этом на его усмотрение.
— Да, сэр, — едва не поперхнулся гардемарин.
Я про себя присвистнул. Мальчишка этого заслужил. Двадцатилетний, он был уже не в том возрасте, чтобы его подвергали телесным наказаниям, но схлопотать несколько нарядов мог вполне. Будь я капитаном, он получил бы у меня на полную катушку, все десять нарядов, за то, что вел себя непочтительно с гостем капитана. А каждый наряд означает два часа физических упражнений.
Я бы не стал со всем этим связываться, но Алекс оказался настроен далеко не так миролюбиво. Что ж, прослужив столько лет на кораблях, он привык к дисциплине. Несомненно, на «Мельбурне» у него был полный порядок, хотя он считался одним из самых добросердечных капитанов, которых я только знал.
Я все еще оставался в нерешительности. Я первый вызвал возмущение Спика, грубо обойдясь со Стангером. Тем не менее сам бы я не возражал против порки десятка гардемаринов и не стал перечить своему самому давнему другу. Я понимающе посмотрел на Алекса:
— Ваше возмущение вполне обоснованно, капитан Тамаров. — Я холодно взглянул на несчастного гардемарина: — Скажите мне, мистер, э-э... Спик. Вы хотите когда-нибудь стать капитаном?
— О-о... Я... — Это было сокровенной мечтой каждого гардемарина. — Да, сэр.
— А если один из ваших гардемаринов — неважно, как вы к нему относитесь, — будет вести себя непочтительно, начнет выразительно вздыхать, выкатывать глаза... Вам это понравится?
— Нет, сэр. — Он покраснел.
— А если это будет делаться в присутствии заслуженного капитана и Генерального секретаря ООН?
— Нет, сэр. — Бедняга покрылся потом.
— Возможно, вас огорчило, что я был резок с капитаном Стангером?
— Я... ничего такого... это меня не касается, сэр.
— Ну-ну. — Мой взгляд смягчился. — Возможно, я смогу повлиять на мистера Тамарова, чтобы он отменил свой приказ.
Алекс сердито кивнул.
— Отлично, докладывать что-то об этом недоразумении капитану Стангеру нет необходимости. Но вы, молодой человек, задумайтесь над всем этим.
Благодарность мальчишки была безмерной:
— Обязательно, сэр. Спасибо вам, сэр. Пожалуйста, простите меня.
— Хороший парень. — Я отдал честь, хотя это не входило в число моих привычек. Гардемарин вмиг вытянулся и ответил мне.
Мы молча вошли в шлюз.
— Жаль, что меня не было на банкете. — Дерек Кэрр, расположившись на мягком голубом диване в гостиной моего вашингтонского дома, неспешно потягивал из рюмки. — После того как вы покинули зал, журналисты совсем потеряли голову. Никогда не слышал столько вздора в сетях. — Его пронзительные голубые глаза встретились с моими. — Хотя вам не следовало этого делать.
— Я должен был.
— Почему? Потому что вы не совершенны?
— Далек от совершенства.
Арлина сидела напротив рядом с Алексом. Они никогда вместе не служили, однако встречались при других обстоятельствах несколько лет назад. Действительно, во время восстания переселенцев мы вместе с Алексом и его женой Мойрой искали Филипа. У них тогда был один ребенок, и появление на свет второго только ожидалось.
Я снова пожалел, что Фити нет с нами, но сын ответил коротко на мой запрос: дескать, ему нужно время, чтобы переварить мною сделанное. Я знал, что мой отказ от премии Бона Уолтерса больно его ранил, хотя и не понимал, почему.
Алекс потягивал свой виски:
— Я не слежу за новостями. Что там пишут?
Дерек усмехнулся:
— Прежде всего что у Генсека поехала крыша и ему пора в отставку. Но потом журналисты узнали, что думают избиратели.
— И?
— Я бы сказал, что ему это сойдет с рук. Газетчики стали писать о его нравственной чистоте, об отказе пойти на компромисс, о его...
— Итак, господин Генеральный секретарь. — Алекс отсалютовал мне бокалом. — Вы пока еще сохраняете свое кресло в Ротонде.
— Нет. — Настала пора все им сказать. — Через несколько дней меня там не будет.
Арлина молча посмотрела на мое лицо, ожидая продолжения.
— Я... тут такое дело... видите ли... — Я не знал, что это будет так трудно. Я глубоко вздохнул, — Патриархи собираются изъявить мне недоверие.
— Почему?
— Из-за Флота. В связи с колониальной политикой... Нет, не в этом дело. Суть в том, что я отказался поддерживать Церковь Богоматери. Они хотели, чтобы я поставил колонии в экономическую и политическую зависимость от нас, но я отказался. Но вы понимаете: они правы. Они должны были так поступить. — По какой-то необъяснимой причине мои глаза повлажнели. — Они же представляют Господа Бога. Только неразумный человек может оспаривать Его волю.
_ Но вы-то не такой. — Алекс поставил на стол свой бокал. — Сэр, у них нет права...
— Замолчи! — Я хлопнул ладонью по столу. — Ни слова больше! — Он был близок к богохульству и, может статься, осуждению на вечные муки.
— Нет. — Алекс виновато улыбнулся. — Мы решим этот вопрос, вы и я. Я достаточно опытен, и я капитан. Я отвечаю за свои действия. Если патриархи проклянут вас, они будут неправы. Только и всего.
Дерек заерзал на диване:
— А Бранстэд знает? Он не собирается что-либо предпринять? Предать гласности кое-какие...
— Он ничего не знает, и мы никогда на это не пойдем, — жестко ответил я. — Они вправе осуществлять контроль надо мной. И даже... Нет, позвольте мне закончить! Даже если предположить, что они ошибаются, — если вы думаете, что я могу поднять на них руку, значит, вы меня совсем не знаете.
В ответ последовало молчание.
— Кроме того, — продолжил я более уверенно, — скоро мне все равно уходить в отставку. Вы не представляете, насколько мне хочется со всем этим развязаться.
Арлина резко встала и пошла к дверям.
— В чем дело, дорогая?
— Пойду сделаю чай. — Она скрылась в коридоре.
— Прошу прощения. — Возможно, она и правда захотела чаю, но дело было не только в этом. Я последовал за женой. — Ну, в чем дело?
— Ни в чем, Ник. У тебя и так достаточно неприятностей. — Она поставила керамический сосуд в микроволновку. — Подождем, пока закипит.
— Продолжай, дорогая.
— Отставка.
— Я давно об этом мечтаю.
Она оценивающе посмотрела на меня:
Ты уже много лет об этом говоришь. А что ты на самом деле думаешь?
— Что? Как ты могла... Я всегда мечтал о...
— Давай разберемся. В тот вечер, когда ты, на вершине башни Франджи, объявил о согласии снова участвовать в выборах, в твоих глазах были слезы. Когда все изменилось?
— Ничего не изменилось!
— Поклянись! Поклянись именем Господа!
— Конечно, я клянусь. Я...
— Скажи эти слова.
— О, Арлина... Именем Господа Бога нашего я клянусь тебе, что я стремлюсь... — Я запнулся.
— Вода кипит... Микроволновка отключилась.
— Не знаю, когда, — пробормотал я. — До сегодняшнего вечера я не осознавал... — Я встретил ее взгляд. — Мне нравится быть Генсеком. Я хочу остаться в своем кресле. Мне нравится власть. И я для этого подхожу: умею принимать решения и умею реализовывать их. Это похоже на то, как быть капитаном: когда я говорю, все замирают. Господь свидетель — такова истина. — Я горько улыбнулся: — Видишь, во что я превратился?
— Важно, что ты сам это видишь.
— Почему?
— Потому что ты умеешь добиваться того, чего хочешь. Давай поборемся с ними.
— Нет. Скажи мне, чего ты хочешь?
— Чашку чаю. — Она занялась чайником. — Ладно, это не совсем честно. Я надеялась, что ты уйдешь в отставку, потому что ты сам этого хотел. Сама я в любом случае найду дело в жизни, Ник. — Вдруг глаза ее наполнились слезами. — Всегда со мной так.
— Родная!.. — Я придвинулся к ней поближе. Она отстранила меня ладонью:
— По правде говоря... Ты любишь меня, я думаю, хотя иногда я в этом не уверена. Но ты во мне не нуждаешься. Я всегда была чем-то занята. Растила Филипа, и это было чертовски приятное занятие. Как и для тебя — мы были хорошими родителями, разве не так? Жаль, что он уже не мальчик.
Она глотнула чаю, и лицо ее сделалось серьезным. — Я играла роль первой леди, когда это было необходимо. Я много читала, снова занялась учебой. Ты знаешь, как я гордилась своими успехами в докторантуре. — Она замолчала, вспоминая...
— Арлина...
— Но в течение многих лет... Я только проводила время. У меня было несколько друзей, но немного... — Она уставилась в чашку. — Поэтому будет к лучшему, если мы покинем Ротонду. Все в порядке. Это только... «Галактика» напомнила мне о моей службе на «Веллингтоне» и о том, каково смотреть на корабль другими глазами. Напомнила о той жизни, которой я лишилась.
— Ты тоже? — прошептал я.
— Больше, чем ты когда-либо мог себе представить. — Она подняла свою чашку, поставила на стойку и снова села. — Проклятье! Извини. Но — черт возьми! — Она направилась к выходу. — Пожелай мне «доброй ночи!».
— Мила...
— Пожалуйста, Ник! — И она вышла.
— Букер как в воду канул. — Марк Тилниц нахмурился. — Мы все обыскали. Флотская разведка ведет охоту, служба безопасности ООН проверила все что можно.
— И? — Я хлопнул рукой по столу, жалея, что собрание происходит не в моей удобной вашингтонской резиденции, но я надеялся, что официальная обстановка Ротонды заставит секьюрити действовать более энергично.
— Мы все трудимся не покладая рук, — сказала Карен Барнс, — но пока ничего не нашли.
Генерал Доннер выглядел рассерженным. Как глава службы безопасности ООН он был по статусу начальником Марка, однако прекрасно понимал, что на самом деле Марк ответствен только передо мной.
— Мы тщательно проанализировали оба манифеста и пришли к выводу, что они написаны одним человеком.
— Большое достижение, — саркастически заметил я и тут же пожалел о сказанном.
— Убитый в шаттлпорту был Брайан Келтек, — сказал Тилниц. — Он из Ванкувера, рабочий-металлург компании «Шелл». Одинокий, никого из родственников в живых нет. Отец был рыбаком, пока на севере Тихого океана еще ловили рыбу.
— Гибель рыб — не наша вина. Всемирное потепление неизбежно должно было вызвать повышение температуры воды.
«Почему я словно оправдываюсь?»
— Большинство ученых с вами согласны. Семь лет назад Келтек стал сотрудничать с Советом по защите окружающей среды. — Марк пристально посмотрел на меня.
— Это важно.
«Так и есть. Уинстед возглавляет целую банду психов». Капитан Бин из службы безопасности ООН спросил:
— А у этого Келтека были друзья? Приятели?
— Соседи. Но они, по сути, ничего не сказали.
— Послушайте-ка, — едко заметил я, — человек не может бесследно исчезнуть, если только не станет бродягой. Есть же записи в отелях, дорожные чеки, денежные счета...
— Не надо учить меня, как мне делать свою работу, — взорвался Доннер. — Мы всем этим занимаемся.
— А кто знал, что Генеральный секретарь собирается посетить Академию? — требовательно спросил капитан Бин.
— Мы это выяснили, — сказал Тилниц. — Начальник Академии, два его лейтенанта и охрана Генсека. Журналисты ничего не знали, пока мы не отправились в путь. Это обычная практика.
— В манифесте Лиги экологического действия упоминается о пребывании Генсека в Академии. Значит, произошла утечка информации.
Я потер виски, надеясь снять начинавшуюся головную боль.
— Да любой мог узнать, — пробормотал я. — Если мы рассказали журналистам...
— Надо узнать, кто из них сочувствовал «зеленым», — мрачно заметил Марк. — Мы это проверим.
— Это нонсенс. — Я выключил свой голографовизор. — У этих ребят из экологической лиги просто поехала крыша. Они словно явились из каких-то прошлых веков. В наше время не может быть никакого терроризма.
— Понимаю, сэр. Возможно, мы вообразили и винтовочные выстрелы. — Тилниц уверенно встретил мой взгляд.
Я подавил желание сорваться на крик:
— А что с этой машиной в шаттл порту? Кто ее водитель?
— Электромобиль был угнан утром накануне нападения. Никаких зацепок. Мы занимались этим вопросом, помимо отпечатков пальцев и ДНК, но все, что нам удалось, — это найти владельцев машины.
— Отыщите эту экологическую лигу. Мы теряем время.
— Время? — Марк выглядел озадаченным. — Почему это?
Я выругался про себя. Никто в этом кабинете не знал о грозящем мне вотуме недоверия со стороны церкви, и я не мог им рассказать. Только напугав их, я мог ускорить дело.
— Лига экологического действия может предпринять новую атаку, — сказал я. — Хуже того, каждый день промедления означает для всех, что мы не можем поймать преступников. Мы же не в какой-то полудикой колонии, а на самой Земле. — Я встал. — Встретимся снова через два дня. Я хочу иметь результаты.
Огромный реактивный самолет подлетал к Нью-Йорку. Это было третье мое путешествие за неделю. «Можно было и не улетать отсюда», — с неприязнью подумал я.
Чарли Витрек, мой гардемарин, сидел напротив нас, читая голографическую газету. Выглядел он, как всегда, безукоризненно.
Алекс с комфортом расположился рядом со мной. Он сказал, что повидался с Мойрой, и теперь я знал: вернулся он, чтобы оказать мне моральную поддержку в поединке с патриархами.
Дерек тоже мог к нам присоединиться, но, учитывая отношение патриархов к колониям, лучше было не рисковать. Один Господь знал, что могло прийти в голову патриархам, если б они его увидели.
Благодаря моим хлопотам планета Надежда больше не являлась колонией. Правительство Дерека отстаивало свою независимость при нескольких Генсеках, несмотря на давление со стороны церкви. Если патриархи будут продолжать гнуть свою линию, возможно, «Галактика» в один прекрасный день окажется над Сентралтауном, посверкивая лазерами, чтобы взять под контроль этот свободолюбивый народ. Я вздохнул.
— Что-то не так, сэр? — спросил Алекс.
— Это не может больше оставаться только моей проблемой.
Последовало недолгое молчание.
— Иногда вы выражаетесь слишком витиевато даже для меня.
Чарли, сидевший напротив, многозначительно кивнул.
Мне не удалось сдержать улыбки:
— Я имел в виду Надежду.
— А чем вы займетесь после вашей, хм, отставки?
— Когда мне выскажут недоверие? Буду путешествовать, думаю... Если мне позволят.
— Сэр, я понимаю, вы обеспокоены, что они могут...
— До каких пор ты будешь называть меня «сэром»? У тебя больше заслуг, чем когда-либо было у меня.
— Может, мне лучше обращаться к вам «господин Генеральный секретарь»?
— Ник.
Секундная пауза.
— Я никогда не обращался к вам так.
— Начни сейчас.
— Не думаю, что у меня получится. — Он махнул своим стаканом стюарду, подождал, когда ему нальют еще. — Это было бы кощунством.
Я нахмурился. Подобные слова здесь определенно неуместны.
— Вы никогда не переставали удивлять меня, вы это знаете, — продолжил он и пригубил из своего стакана. — Будь вы помоложе, вы бы такое устроили этому гардемарину Спику, что он бы вовек не позволил себе подобных грубостей, — Он уставился на свой ликер. — На «Гибернии» мы боялись и слово вам поперек сказать. Вы знали себе цену.
Чарли медленно отложил свой голографовизор и прислушался.
— Я был жестким.
— Когда необходимо. Но с гардемарином капитана Стангера вы были вежливым.
Я беспокойно заерзал, словно меня в чем-то обвиняли:
— Мы сами его спровоцировали на грубость, а он слишком молод, чтобы быстро во всем разобраться.
— Теперь он вас сильно уважает. — Он слабо улыбнулся. — Вы стали выдержанным, сэр. Легко творите добро.
— Ерунда все это. — Пока велся этот пустой разговор, я хмуро смотрел в иллюминатор.
— А те ребята, что приехали к вашей резиденции и стояли у стены... Как вы думаете, почему они это сделали?
— Они все с прибабахом.
— Вы дали им надежду. Возможность стать другими.
— Ха! Все эти комплименты в мой адрес — за то лишь, что я не поставил на место Спика?
— Конечно, нет. Эта ваша честность, отказ вешать на людей напраслину... Я бы хотел, чтобы мой Майкл рос таким. — Алекс вздохнул. — Однако с ним придется повозиться.
— Проблемы?
— Ему пятнадцать. Надо ли было мне брать его на «Мельбурн»? Я хотел, чтобы он жил нормальной жизнью. После моего последнего полета мы с Мойрой пришли к выводу, что дети должны оставаться дома. — В его глазах появилось уныние. — Но не думаю, что это что-то дало.
— Если тут что-то надо сделать, я...
— Это мои трудности. — Но при моих словах он просветлел. — Понимаете, сэр? Вы — Генсек, самый занятой человек на земле, и, не раздумывая, предлагаете помощь.
— Это только слова.
Ничего для его сына я сделать не мог, и сам прекрасно понимал это. Люди всегда произносят слишком много любезных фраз. И, не успев как следует подумать, я продолжил:
— Алекс, а почему ты не привезешь семью в Вашингтон? Поживи у нас немного. — («Что я делаю? Ему нужно время, чтобы побыть с ними одному, восстановить прежние отношения».) — Можешь остановиться в коттедже, если тебе будет так удобнее.
Он расцвел.
— Я спрошу Мойру. — Потом, после паузы, добавил: — Все эти годы я так ценил вашу дружбу. Вы не можете себе представить, как ценил. И все же я по-прежнему буду называть вас «сэр».
Я оторвался от созерцания пейзажей за окном. Медленно, словно по ее собственной воле, моя ладонь легла на его руку.
— Думаю, ты мог бы съездить домой к Мойре. Мы шли по дорожке, в тени башен ООН.
— После вашей встречи с епископом Сэйтором.
— У меня здесь есть Джеренс, Карлотти и Витрек и с ними целый боевой эскадрон. Глянь-ка на них! — За нами, впереди, по бокам человек двадцать пять секьюрити окружали нас плотным кольцом.
— Я могу остаться дома, сэр, — напрямик сказал Чарли. — Если вы хотите, чтобы я...
— Я был не прав, — произнес я предельно вежливо. Лицо Алекса превратилось в каменную маску:
— Хочу увидеться с вами после этой встречи.
Я кивнул, зная, какого результата он опасается. Несомненно, судилище будет коротким. И на этот раз у меня не останется иного выхода, как встретиться лицом к лицу с журналистами, которые собрались у входа в мой офис. Объявленное мне патриархами недоверие будет новостью номер один во всем мире. Подозреваю, что многие даже в моей супранационалистической партии будут рады. Слишком долго я там многим мешал, стоял на дороге у их амбиций.
Мы начали подниматься. Возможно, следует позволить врачам заняться моими коленями. Годы скоро возьмут свое. Терпеть эту боль дальше нет никакого смысла.
Я мрачно кивнул репортерам.
— Сэр? — Алекс приостановился и придержал массивные двери, чтобы дать мне пройти первым. Мы вошли в роскошно отделанный холл. — Вы можете потянуть время, я знаю.
Я остановился и прислонился спиной к мраморной колонне:
— Я не буду лавировать.
А если увижу старого Сэйтора в моем кресле, то выкину его. Силой, ежели понадобится. Я крепко сжал свою трость.
— Возможно еще стратегическое отступление, — настойчиво проговорил Алекс. — Скажите, что вы благожелательно рассмотрите... черт, вы лучше меня знаете, как это оформить. Скажите, что вы будете...
Трах-х-х-х!
Алекс отлетел к противоположной стене и уменьшился в размере, словно я посмотрел на него в перевернутый бинокль. Меня сильно ударило в грудь. Я ловил ртом воздух, но не мог сделать вздоха. Пол подо мной накренился. Я схватился рукой за светильник и рухнул на пол, покатился к стене. Головой ударился о панель. Свет вокруг погас.
Мрак кромешный.
Пора подниматься. У меня много работы по дому, и отец будет недоволен. Я принялся искать свои ботинки.
— Не пытайтесь двигаться, сэр! — прозвучал голос откуда-то издалека.
Мои руки зашарили по кровати, как будто я хотел встать. Бок пронзило болью. Я попытался подвигать ступнями. Ноги не слушались. Лоб был залит кровью.
— Не двигайтесь, господин Генеральный секретарь! Как Марк Тилниц мог оказаться в доме отца? Почему он весь в крови? Я вытер лоб.
— Где эта проклятая «скорая помощь»? Я прислушался. Уши у меня заложило.
— Садится во дворе, — отозвался Джеренс Бранстэд, весь встрепанный.
— Приведите себя в порядок, кадет! — Но мой крик был едва слышен.
— Отойдите, все вы! Освободите для него место! Карен, сколько человек погибло?
Я заморгал, стараясь поймать окружающее в фокус. Мои пальцы осторожно коснулись бока, и я увидел, что они покраснели.
— Пока четыре.
— Отправьте первым на «скорой» Генсека.
— Медицинский вертолет вмещает троих...
— Вы слышали? Боже, где носилки?
— Они знают, что делают. Успокойтесь, мистер Тилниц.
— Черт, полегче! Если бы я защитил его так, как полагал...
— Марк... — Я с трудом вздохнул. — Что случилось?
— Вы ранены, сэр. Бомба.
Я рассмеялся и тут же закашлялся соленой кровью. «И они это допустили? Болваны, которые ничего не соображают в своем деле».
Донесся звук приближающихся шагов.
— Колонна ослабила взрывную волну. Пожалуйста, сэр, не пытайтесь разговаривать.
— Почему нет? Может, это последняя возможность.
— Не говорите так! — В его голосе звучало отчаяние. — Вы, идите сюда! Это Генеральный секретарь!
Надо мной склонились незнакомые люди.
— Ранен в бок. В нем нет никаких посторонних предметов? Наложите жгут. Сэр, что вы здесь чувствуете?
— О господи! — крикнул я. — Боже, прости, но так больно!
— Подвигайте пальцами, если можете. Я попробовал.
— А теперь ступнями. Я сделал попытку.
— Еще раз. — Пауза. — Не поднимайте его. Протяните под ним носилки. Осторожно, дюйм за дюймом. Сэр, вы потеряли много крови. Мы поставим капельницу.
— Скажите Арлине, что я... — Кажется, неприятностей и так слишком много. Она все равно узнает. Я закрыл глаза, позволив поглотить меня бездонной темноте.

5.

Все было как в тумане. Какие-то люди наклонялись надо мной и задавали совершенно неуместные вопросы. Я засыпал, просыпался. Арлина неизменно сидела рядом, держа меня за руку.
Острая боль. Я застонал. Мне сделали укол. Я заснул.
Меня откуда-то везли...
— Где я? — В горле было так сухо, что я едва мог говорить. Я облизал губы.
Медсестра в белом халате повернулась от голографовизора, который помогал ей не спать.
— В госпитале Боланда, сэр. — Она поднесла чашку так, чтобы я смог сделать глоток. Никогда вода не казалась мне такой вкусной.
Я напряг память:
— Взорвалась бомба. — И вдруг меня охватила паника. — Марк Тилниц?
— Его пока нет. Поднимается на этаж. У нас у всех есть карточки с именами. — Она показала свою, приколотую к халату.
— Как долго я...
— Четыре дня.
— Есть на небе Господь. — Я попытался откинуть одеяло. Тут же что-то словно вонзилось мне в бок. — Меня ждет работа.
— Лежите спокойно, господин Генеральный секретарь. — Она что-то требовательно проговорила в мобильник.
— А где Бранстэд? Что с моим графиком встреч? — По одеялу змеились трубки. Некоторые были присоединены к моим венам. — Освободите меня.
— Подождите, сэр. Я позову врача.
Я попытался спустить одну ногу с кровати, но у меня ничего не получилось.
— Я привязан? Помогите мне встать. Дверь распахнулась.
— Он проснулся? Хорошо. Сэр, я — доктор Рэйнс. — Незнакомец был одет в белый халат, как и положено людям его профессии.
— Приветствую. Позвольте мне уйти отсюда.
— Лежите, мистер Сифорт. — Это был приказ, причем достаточно резкий, чтобы я приумолк. Мягко, но решительно доктор помог мне опуститься обратно на подушки. — Вы ранены.
— Насколько серьезно?
— Лоб у вас только рассечен, и контузия проходит. Слух почти полностью восстановился. Рана в боку закрыта кожезаменителем и зашита. Еще есть два сломанных ребра, но мы каждое утро сращиваем кости стимулятором роста.
— Так в чем же дело? — Мне надоело слушать его подробный рапорт.
Он откинул одеяла, обнажив мое тело и катетеры, прикрепленные к сосудам. Я вздрогнул.
— Господин Генеральный секретарь... — Его голос странно помягчел. — Подвигайте правой ногой.
— Что за чепуха...
У меня ничего не вышло. Я попробовал еще раз.
— А теперь левой.
Я даже застонал от напряжения. Он постучал по моей лодыжке.
— Чувствуете что-нибудь?
— Нет. — И вдруг меня прошиб пот.
— Имеет место... хм... травма спины. Мы сделали операцию, чтобы стабилизировать ваше состояние, соединить поврежденные спинные позвонки с-целью...
— Как долго будет идти лечение?
— Это неизлечимо, — произнес доктор Рэйнс. Меня начало рвать. Но ничего, кроме слюны, из меня не вышло: я не ел несколько дней. По спине пробежал холодок ужаса.
— Мистер Сифорт, надеяться можно. У нас есть процедуры, чтобы...
— Убирайтесь!
— Нейрохирургия — процесс долгий.
— Не хочу этого слышать. — Я заерзал что было сил, пытаясь освободить ноги.
— Мы поможем вам приспособиться...
Я сделал усилие, чтобы сесть, согнув колени. Но ног все равно не чувствовал. Начиная с бедер все онемело. Доктор Рэйнс схватил меня за руку:
— Так вы сделаете себе еще хуже.
— Дайте мне уйти!
— Сестра, двадцать кубиков алмонела, внутривенно.
— В чем дело? — Я отчаянно пытался освободиться.
— Это успокоительное.
— Нет! — Я ударил его по запястью. — Не усыпляйте меня!
Он схватил меня за предплечье и приготовился вонзить шприц.
— Марк! Марк, помоги!!
Дверь резко распахнулась. Вбежал мой начальник охраны с лазером наготове:
— Отойдите от него!
— Он нуждается в успокоительном.
— Бога ради, не позволь им сделать это! — Я попытался вырваться.
— Отойдите! — Лицо Марка приняло смертельно опасное выражение. Лоб его покрылся сетью глубоких морщин. Тилниц опустился на колено, подняв лазер.
Доктор Рэйнс поспешно встал. В коридоре послышались шаги.
— Уберите это. — Тилниц захлопнул двери прямо перед испуганными лицами двух дежурных.
— Он нуждается...
— Ну!
Доктор Рэйнс медленно опустил шприц:
— Этот человек — мой пациент.
— Он собирался... — Я постарался говорить твердо. — Убери его отсюда!
— Вам не нужно успокоительное, сэр?
Через «не могу» я постарался сказать как можно спокойнее:
— Нет, мне нужно, чтобы меня оставили одного.
— Так и будет сделано, господин Генеральный секретарь. — Марк вместе с доктором Рэйнсом и медсестрой пошли к дверям. — Я буду снаружи.
Уже на выходе я окликнул его.
— Долго ты тут дежуришь?
— Четыре дня.
— Я так и думал.
— Когда ухожу в ванную, меня заменяют Карен и Томми. Охрана находится двумя этажами ниже и выше. Вы в безопасности.
— Благодарю тебя. — Голос у меня задрожал. — Поспи хоть немного. Скажи Алексу, он посидит.
Марк приблизился к кровати и встал на колени, словно ребенок, который просит благословения у отца. Он коротко взглянул на меня и тут же отвел взор. Тем не менее голос его был твердым:
— Капитан Тамаров мертв.
Дикий крик эхом разнесся по холодным равнодушным коридорам. Только через некоторое время я осознал, что это мой вой.
— Как... когда...
— Бомба, сэр. Он ничего не успел почувствовать. Зато я чувствую это. Мои глаза остановились на двери.
Тилниц понял намек, мягко похлопал меня по плечу и вышел.
Снова и снова я бил руками по матрасу. Почему это не я, Господи ? Он должен был жить!
Я подавил стон. Господь все еще играет со мной. Забрал моего лучшего друга, лишил меня возможности двигаться, приковал к постели, без всякой надежды на выздоровление. Жалкий старик. В открытом шкафу, рядом с одеждой, стояла моя отделанная серебром трость. Больше она мне не понадобится. Меня стало подташнивать.
Приди, ночь. Забери меня в свое лоно.
Не знаю, как долго я лежал, страдая. Наискосок через комнату мягко ворковал голографовизор. Он был настроен на программу новостей.
«...согласно последним сведениям из госпиталя Боланда...»
«...за любую информацию о том, где скрывается...»
«...источники в верхних эшелонах власти полагают, что речь идет о нескольких днях, хотя, по слухам, Генеральный секретарь будет прикован к постели несколько месяцев. С новостями был Фил Бансел из госпиталя Боланда. До новой встречи на нашем канале».
«Между тем исполняющий обязанности Генерального секретаря Валера утверждает, что есть небольшой прогресс в деле с Лигой экологического действия, которая объявила, что эта третья террористическая атака...»
Послышался негромкий щелчок. Через приоткрытую дверь проскользнула Арлина.
— Ты снова с нами. — Она подошла к кровати.
Я попробовал повернуться, но мне подчинялась только верхняя часть тела.
— Ник... — Она положила ладонь на мою руку. Я сильно вздрогнул, и ее глаза расширились. — Что, любовь моя?
Я освободил руку:
— Терпеть не могу жалости.
— Что в целом мире... — Она села, лицо ее было усталым.
— Всего лишь... Мне... — Я попытался отвернуться. — Не сейчас, Арлина. Пожалуйста... — Я молил Бога, чтобы она ушла, пока я не потерял контроль над собой.
— Ник, что бы ни случилось, мы пройдем через это. Я буду с тобой.
— Разве ты не видишь... — Мой голос стал наливаться яростью. — Арлина, если ты любишь меня, дай мне возможность побыть одному! Ради бога!
Когда я наконец поднял глаза, ее не было.
Целыми днями я лежал в постели, равнодушно смотря голографовизор. Пища, которую мне приносили, большей частью оставалась нетронутой. Я машинально отвечал на вопросы врачей, пытался шевелить членами, когда меня просили, позволял медперсоналу перекладывать меня в кресло на колесиках, когда надо было переменить постель.
Джеренс Бранстэд в очередной раз навестил меня, попытался говорить о делах, но я ни во что не хотел вникать:
— Это не имеет значения, Джер. Со мной все кончено.
— Что — все?
— Служба. Жизнь... — И я устало закрывал глаза.
— О, вы прошли такой долгий путь. — В его голосе появился некий оттенок презрения.
— Начиная с?.. — Я не мог позволить ему спровоцировать меня.
— Начиная с «Виктории», унылый сукин сын.
То есть с корабля, на котором мы десятилетия назад возвращались с Надежды.
— Как ты смеешь... — пораженный, крикнул я.
— Да, как я смею! Мне известна вся ваша подноготная. — Джеренс бросил свой голографовизор на кровать, едва не попав мне по ногам.
— Убирайся!
— Охотно! — Он двинулся к дверям.
— И забери свой долбаный голограф!
Джеренс вернулся, взял его с одеяла. Я схватил Бранстэда за запястье:
— Что ты имел в виду, говоря о «Виктории»?
— Я тогда не ради Флота завязал с наркотой. А ради вас.
Я покраснел:
— Знаю.
Все эти годы мы никогда не говорили, каких неимоверных усилий стоило ему отказаться от своего пагубного пристрастия.
— Я страстно желал походить на вас. Вы никогда не сдаетесь. Как бы плохо ни ложились карты, вы продолжаете игру. — Он поймал мой взгляд. — И вы всегда побеждаете.
— Благодарю. — Мой голос звучал грубовато.
— Так было до сих пор.
— Мне больше незачем жить.
— Я чувствовал то же самое. — Он по уши втянулся в наркотики, не думая о том какие разрушительные последствия это могло для него иметь.
— Ты еще мальчишка, у тебя вся жизнь впереди...
— Трус! — Его глаза засверкали. Он показал пальцем на окно. — Если б они только знали.
— Кто?
— Никто вам не говорил? — вскинул он бровь.
— Скажи мне, в чем дело, черт подери! — Я изрек богохульство, но сейчас мне было не до этого.
Джеренс подошел к двери, распахнул ее:
— Марк, Карен, помогите мне. — Он открыл тумбочку рядом с кроватью. — Причешитесь.
— Зачем?
— Причешитесь! — Я смиренно подчинился. Такого Джеренса мне еще не приходилось видеть. — Помогите его поднять.
Он подкатил к кровати огромное кресло на колесиках.
— Куда мы его повезем? — Тилниц встал у моей руки.
— К окну. — Они совместными усилиями пересадили меня в кресло.
Джеренс раздвинул занавески.
— Выгляните, вы, себялюбивый ублюдок.
— Ну-ну, полегче, — холодно заметил Марк.
— Заткнись. Смотрите, черт вас возьми.
Я глянул вниз. Моя палата была на пятом этаже госпиталя, в районе бывших городских трущоб. Двенадцать лет назад лазеры с орбитальной станции сожгли дома, прошлись по улицам, и тысячи людей нашли здесь свою смерть. Сейчас это был смешанный район, бизнесмены и иммигранты среднего класса все больше населяли его, предвещая будущее возрождение города.
У меня перехватило дыхание. На улице, у ворот госпиталя, толпились сотни — нет, тысячи людей. Некоторые были в пестрых одеждах разных племен, остальные — просто в летних костюмах. Многие держали плакаты, которые на таком расстоянии не представлялось возможным разглядеть.
Кто-то показал рукой в нашу сторону. Послышались голоса. Скоро все смотрели наверх. Гул перешел в рев.
— Помашите им.
— Увезите меня назад.
— Помашите. Вы обязаны сделать это для них. Я взмахнул рукой.
— И сколько они здесь...
— Всю неделю. С каждым днем все больше.
Я махнул еще раз, попытался что-то приветственно крикнуть, а на сердце у меня было гадко и тоскливо.
— Положите меня на кровать.
— Сэр, настало время вам подумать...
— Немедленно! — велел я тоном, не допускавшим возражений.
Как будто воздух вышел из воздушного шарика. Так и Джеренс весь поник, послушно подкатил кресло к кровати. Я схватился за матрас. Марк помог мне перебраться на кровать.
Я взял свою ногу рукой и положил ее на другую, чтобы лучше видеть то, что происходит за спинкой кровати.
— До свидания.
Я не слышал, как они ушли.
Через некоторое время медсестра принесла ужин. Он остался нетронутым. Палата медленно погрузилась в темноту.
Раздался негромкий стук в дверь.
— Уберите. Я не голоден.
— Это я, па. — Филип закрыл за собой дверь, пододвинул кресло.
Я ничего не сказал.
— Я слышал, у тебя трудности. — Голос его был едва ли не веселым. Он застыл в ожидании ответа. — Я побуду здесь немного. Давай я тебе почитаю?
— Я не в том настроении, чтобы принимать гостей.
— Мне так и сказали.
— Пожалуйста, уйди.
— Нет, сэр.
Я сжал его руку, подтянул поближе, потом схватил за воротник:
— Делай, что тебе сказано.
— Не сегодня. — Он спокойно расцепил мои пальцы. — Пока не забыл, прошу прощения, что ушел тогда после банкета по поводу присуждения премии. Я... так расстроился.
— Благодарю. — Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более холодно.
Он оценивающе посмотрел на меня:
— Ты похудел. Поел бы супу.
— Проклятье! Филип, уйди, а не то я позову Тилница, и он тебя вышвырнет отсюда.
— Валяй. — Его тон выводил меня из себя. — Ему придется со мной повозиться.
— Марк!
Через мгновение дверь открылась.
— Мой отец хочет, чтобы вы вывели меня, сэр. Но я собираюсь сопротивляться. — Фити снял куртку и принял оборонительную стойку, которой когда-то выучила его мать.
— Господин Генеральный секретарь? — Тилниц беспомощно смотрел на нас.
Я ударил кулаком по кровати. Абсурд какой-то.
— Хватит, вы, оба.
— Вы хотите, чтобы я... — спросил Марк.
— Нет. — Я бессильно откинулся назад. — Пусть остается.
Почему мое сердце застучало чаще, сильнее? Тилниц вышел, покачав головой.
— Поешь супу. — Филип поднес ложку к моему рту.
— Я не ребенок.
Знаю, сэр. И потому хватит вести себя, словно ребенок.
Не переставая ворчать, я поел, удивляясь, насколько все же проголодался.
Потом Фити прочитал, что пишут «Весь мир на экране» и «Мир новостей». Я подремывал, опираясь спиной на подушки. Через некоторое время я спросил:
— А где мама?
— Дома, в нашей резиденции. — Он опустил глаза в пол.
— Я обидел ее.
— О да.
— Сожалею.
Он дотронулся до моей руки:
— Думаю, она все понимает.
— Это всего лишь... Филип, ты помнишь, как умирал мистер Чанг? — Тогда мы все делали вид, будто его прикончил сердечный приступ, но на самом-то деле это был паралич. — Он лежал на такой же вот убогой кровати, не в силах пошевелиться, и только глаза говорили о том, какие муки он испытывал.
— Ты не в таком состоянии, папа.
— Близко к тому.
Как я мог объяснить, чего боялся больше всего на свете? Когда доктор Рэйнс хотел меня подчинить, ему требовалось всего лишь взять меня за руку. Я не мог вырваться, не мог сопротивляться.
— Филип, я готов к концу.
Я мог достойно встретить смерть, моя встреча с Богом и так долго откладывалась, но пребывать настолько беспомощным...
— Тряпка! Нет, это недостаточно сильное выражение. Дерьмо!
— Фити! — скривился я. — Ты никогда не говорил на таком языке.
— Меня Джаред научил, — усмехнулся он.
— А, Джаред. — Я едва не задрожал при упоминании его любимого приятеля. Через мгновение спросил: — Ну, и как он?
Корректировка гормонального дисбаланса освободила Джареда от дурных наклонностей, но я все еще не мог думать об этом лечении без содрогания. С другой стороны, в его случае иного выхода не было.
Фити не понимал, отчего я забеспокоился:
— Папа, я не гей, я нормальный человек.
Его последним увлечением была одна серьезная студентка-художница, так же очарованная Роденом, как и он. Она была очень симпатичная, но я никогда не относился к ней тепло.
— Понимаю, сын. — Моя ладонь переместилась и легла на его руку. Мне было стыдно за то, что ему пришлось из-за меня почувствовать.
— Я знаю, что он тебе не нравится.
Во время восстания беспризорников Джаред произвел настоящее опустошение в компьютерных сетях. Бесшабашность этого парня привела к гибели его отца — моего помощника и старого друга. Только влияние Робби Боланда спасло его от исправительной колонии, несмотря на его пятнадцатилетний возраст.
— Я никогда не говорил... Видишь ли... — Я вздохнул. — Передай ему от меня привет.
— Ты мог бы сделать это сам. Он здесь, внизу. — Фити больше ничего не сказал, но глаза его смотрели на меня выжидающе.
— Агх-х. — («Куда я только ввязываюсь?») — Не теперь. — Я не мог позволить этому дружку Филипа увидеть меня беспомощно распростертым на кровати. — Когда я встану с кровати.
— Как тебе угодно, папа.
Я нахмурился. Он натолкнул меня на одну мысль.
— А где Чарли Витрек? Он поможет.
Губы Филипа сжались.
— Я не видел Чарли после взрыва.
— Он не погиб?! — Это прозвучало как мольба. Обращенная не к Господу Богу, а к Филипу.
— Нет. Он ослеп. — Филип подкатил к кровати кресло-каталку.
— Ох, Чарли! — На несколько мгновений я забыл о своих отнявшихся ногах. — Где его палата? Отвезите меня туда.
— Они положили его в госпиталь Джонса Хопкинса, — мягко ответил Ф. Т. — Пододвинься к краю кровати... Мы съездим к нему в какой-нибудь другой день.
Карен и Марк помогли мне перебраться в кресло. Кто-то дал мне зеркало, и я согласился, что выгляжу, как черт. Медсестра, волнуясь, побрила меня. Я велел Фити принести мне рубашку вместо больничного халата. Кто-то повязал мне галстук. Я машинально его затянул.
Пока Ф. Т. ходил за Джаредом, я поправил одеяло у себя на ногах.
— Как я выгляжу?
— Как в прежние времена. — Марк Тилниц украдкой подавил зевок.
— Мои волосы хорошо лежат? В любом случае я не идиот. Я знаю, что мною манипулируют.
— Только не я, сэр. — Он открыл дверь. — Вы не желаете, чтобы Тенера внесли в список посетителей с постоянным допуском?
Это не имело никакого значения. Я не собирался торчать здесь долго.
— Только когда он будет с Филипом. — Помолчав немного, я спросил: — А где Бранстэд?
— В Ротонде.
— В это время?
— Он сказал, что есть срочная работа. Что-нибудь еще?
— Позвони ему. — Внезапно мой голос сделался сиплым. — Попроси, чтобы он простил меня.
Дверь открылась.
— Здравствуйте, сэр, — немного взволнованно, как и следовало ожидать, произнес Джаред Тенер.
Я вытянул руку.
— Рад тебя видеть. — Если мои слова и прозвучали чересчур сердечно, этого никто не заметил.
Глаза Фити встретились с моими. Они светились благодарностью.
— Хорошо. Я готов увидеться с доктором Рэйнсом, — неохотно сказал я.
Я сидел на кресле с моторчиком, обложенный подушками, так что мои руки оставались свободными. Раньше я и не подозревал, как важно для устойчивого сидения, чтобы мускулы хотя бы одной ноги были работоспособны. И теперь такие уроки давались мне с большим трудом, а порой были просто невыносимы.
Фити вышел, чтобы передать мои слова медсестре. После первого визита в госпиталь он остановился в Нью-Йорке, поселился у Робби Боланда. Мое предложение заняться своими делами он пропустил мимо ушей, и я был несказанно этому рад.
Арлина оставалась в Вашингтоне. По телефону она поговорила со мной сердечно, но тем не менее сказала, что ждет меня дома. Я понимал, что мне придется заслужить ее прощение. Я был исполнен решимости сделать все, что для этого потребуется. Для начала послал ей записку с пространными извинениями.
Я нетерпеливо заерзал, но доктор Рэйнс появился лишь через несколько мгновений. С ним были еще трое врачей, с одним из которых мы уже встречались.
Рэйнс представил мне своих коллег. Это были рентгенолог, еще один невропатолог и доктор Кнорр, специалист по космической медицине. Рэйнс осторожно меня осмотрел.
— Ну как? — ледяным тоном спросил я. — Какие новости?
Он откашлялся и сказал:
— Господин Генеральный секретарь, у вас частичный разрыв спинного мозга в районе двенадцатого позвонка, в результате чего наступил паралич нижних конечностей, но...
— Есть ли какие-нибудь новости?
— По правде говоря, немного. Во-первых, если вам это что-то говорит, парализованы ноги только ниже бедер. Осколок бомбы ударил вас наподобие шрапнели, но не перерубил полностью спинной мозг. Поэтому небольшая чувствительность в бедрах и паху сохранилась. По этой причине вы не страдаете недержанием.
Если бы такое было, я бы немедленно по собственной воле предстал пред Господом Богом. Моя жизнь не так дорого стоила, чтобы вынести такое унижение.
— ...И вы не стали импотентом.
— Давайте дальше.
— Слушай, папа.
— Из-за осколка...
— Скажите же, что! — Я проигнорировал тихий укор Фити. Не хватало мне еще слушаться мальчишку, которого я вырастил.
— У вас потеряна чувствительность в ногах. Вы не можете ходить.
— Я это знаю. Будет ли какое-нибудь улучшение? — Я старался говорить непринужденно, но задержал дыхание, и это меня выдало.
— Нет. Нервы слишком повреждены, чтобы было возможно вылечить. Я могу показать вам, где. — Он подошел к голографовизору, набрал номер моего дела. — Здесь, немного ниже грудной клетки. Посмотрите, где...
— Я полагаюсь на вас. — Господи, прибери этих проклятых террористов-экологистов в самое пекло.
Его коллега доктор Кнорр пододвинул кресло и наклонился ко мне.
— Господин Генеральный секретарь, лечение невозможно, но какая-то надежда есть. Совсем небольшая, уверяю вас. Вы слышали что-нибудь о процедурах Дженили? Нет? Так вот, иногда нервные пучки могут воспроизводиться путем клеточного деления. В некоторых случаях удается вставить вновь сформировавшиеся нервные пучки, куда необходимо, и таким образом восстановить чувствительность конечностей.
Мое сердце подпрыгнуло:
— В некоторых случаях?
— Именно таким может оказаться и ваш.
— Сделайте это.
Что угодно, только избавиться от этого ненавистного кресла!
— Это не так просто. Во-первых, надо подождать, пока не останется никаких последствий травмы. Тогда...
— Как долго?
— Месяцы. — Он увидел отчаяние в моих глазах. — Ну, несколько недель в любом случае. Нервные пучки раздулись, рецепторы все еще мертвы. Когда с этим все будет в порядке, то в определенной ситуации...
Меня снова осмотрели.
— Если рана не очень большая, можно прибегнуть к хирургическому вмешательству. Такие операции часто приводят к восстановлению чувствительности и двигательных функций. Эта технология была разработана и опробована в годы войн с космическими рыбами, когда требовалось поставить на ноги многих раненых. Когда бомбы попадали в здания-муравейники, результат был равносилен взрыву подземных мин. Врачи оказывали помощь пострадавшим на месте, а потом тех на шаттлах отвозили на Землю.
Доктор Дженили и его коллеги опробовали новый метод на безнадежных больных, и результаты были обнадеживающими. Они усовершенствовали свою технологию, стремясь ускорить восстановление нервных пучков. Уже составили списки наиболее подходящих кандидатов для таких операций.
— И я могу стать одним из них? — Мой пульс заметно участился.
— Есть такая возможность. Но мы сами ничего не можем сказать. Хотя шанс есть.
Я бросил на Фити смятенный взгляд.
Открытие Дженили пробудило новый интерес к нейрохирургии. Врачи по всей земле пытались повторить то, что делал он. Однако безрезультатно.
Он между тем продолжал успешно работать на Лунаполисе. Причина наконец выяснилась. Нервные пучки восстанавливались только при тяготении, не превышавшем одной трети земного. В обычных условиях вживленные нервы умирали.
— А что бывает потом? Пациенты могут отправляться домой?
— Да, после полного восстановления. В разговор вмешался доктор Рэйнс:
— Поймите, мы делаем все, что в наших силах. Но может статься, что вы и не попадете в этот список. Если же результат будет положительным, период после операции окажется критическим. Несколько недель постельного режима. Ни малейшего движения. Любое растяжение... — Он покачал головой.
— Отлично. — Я смогу скоро вернуться к общественной жизни, и, если они сделают операцию, я приложу все силы для восстановления. — А как скоро я смогу покинуть госпиталь?
— Вы же сопротивляетесь физиотерапевтическим процедурам. Нам необходимо...
— Отвечайте на вопрос моего отца. — Фити произнес это негромко, но голосом, в котором звучала сталь. Так, помню, когда-то говорили сержанты с кадетами. И те стремглав мчались выполнять приказание.
— Через несколько дней. Но вы будете прикованы к своему креслу и обязаны будете делать ежедневные...
— Прекрасно. — Я взмахом руки отослал их прочь. Я или добьюсь операции у Дженили, или убью себя и отправлюсь в ад. — Присылайте вашего терапевта.
Два дня прошли в томительном ожидании. Я учился перебираться с кровати на кресло и обратно. Оказалось, что кресло с моторчиком — очень громоздкое и неудобное устройство. Под сиденьем были установлены батареи Вальдеса, теледатчики — спереди и сзади, микрофон — под одним подлокотником и ручка управления — под другим. Обшивка была напичкана разной электроникой. Кресло двигалось туда, куда я скажу. Самый настоящий компьютер на колесиках, ни больше ни меньше.
Все же это был не корабельный комп, и мне пришлось поучиться с ним обращаться. Конечно, в него заложили специальную программу общения. Комп говорил мне:
— Скажите какое-нибудь предложение, пожалуйста.
— Какое?
— Любое.
— Меня зовут Ник Сифорт.
— Еще.
— Я родился... чушь собачья!
— База-справка вас не поняла. Скажите несколько предложений, пожалуйста.
— Что я могу... ладно... Я, Николас Эвин Сифорт, клянусь своей бессмертной душой хранить и защищать Устав Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, быть лояльным и подчиняться всем условиям принятия меня в Военно-Космические Силы Объединенных Наций и повиноваться всем законным приказам и распоряжениям, и да поможет мне Господь Всемогущий.
Последовала долгая пауза.
— Синтаксис воспринят. Языковые особенности усвоены.
— Что это, черт побери, значит?
— Это означает, что я вас понял. Ожидаю ввода информации...
Я учился одеваться, ухаживать за собой, овладевал всякими хитростями, о которых обычный человек не имеет никакого представления. Ночами мне виделись сны о том, как я скачу, обгоняя ветер, хотя в прежней жизни больные колени уже много лет позволяли мне лишь ковылять.
День ото дня я все больше понимал, что жизнь продолжается. Я позвонил в Балтимор Чарли Витреку. По телефону он говорил легко и радостно, хотя только Господу Богу было ведомо, чего это стоило моему гардемарину. Он сказал, что трансплантация возможна, надо только подождать подходящего случая.
Через некоторое время я обнаружил, что уже предвкушаю возвращение домой. Я позвонил Мойре Тамаровой и спросил, не могу ли как-то облегчить горечь утраты. Но помочь ей ничем было нельзя. Повинуясь внезапному импульсу, я пригласил ее, как раньше Алекса, с детьми в Вашингтон. Она равнодушно согласилась, хотя дату приезда мы не согласовали.
После трех недель пребывания в госпитале я почувствовал беспокойство и устроил продолжительное деловое совещание. Бранстэд, Тилниц, Филип, Карен Барнс и генерал Доннер, специалист службы безопасности, встретились со мной в отдельной комнате.
Я спросил:
— Патриархи сделали то, что намеревались? После памятной встречи с представителями Господа Бога на земле, когда я вел себя так вызывающе, прошло уже несколько недель. Я полагал, что Марк и Бранстэд скрывают от меня какие-то детали.
— Есть несколько плохих новостей, — мрачно вымолвил Джеренс и посмотрел на Марка.
— Сэйтор не призывал к отлучению от церкви? — Если все меня бросят, Арлина все равно останется рядом, хотя я не был уверен, что это не подвергнет риску ее бессмертную душу.
— Не совсем. — Он протянул мне чип «Всего мира на экране».
Я вставил его в свой голографовизор.
— Боже!
Старейшина, от лица всех патриархов, возмущался бомбардировкой Ротонды и высказывал полную поддержку моей администрации. Однако его стенания были подчеркнуто, почти вызывающе небрежными.
— Что все это значит?
— Заявление о том, что теперь вы уже не будете поддерживать терроризм. И Сэйтор уже видел толпы людей, — сардонически добавил Бранстэд.
— Я... что?
— Собственно, особенных толп снаружи, разумеется, не было. Но мы засыпаны письмами. Я усадил Уоррена отвечать на е-мэйлы, но это будет продолжаться еще месяцы. — Уоррен был нашим главным компьютерщиком, обладавшим к тому же эпистолярным даром. — Все началось после банкета по поводу премии Бона Уолтерса, а после бомбежки... ваш рейтинг никогда не был столь высок. — Он лучезарно улыбнулся, и его изможденное лицо просветлело.
Я тяжело опустил кулак на стол:
— Алекс погиб, и с ним вместе — три отличных парня. Еще шестеро тяжело ранены. И все это — чтобы заполучить уважение этих болванов. И теперь паясничать над мертвыми! Это кощунство!
Бранстэд, сидевший напротив меня, вскочил и угрожающе подался вперед, опираясь растопыренными пальцами о деревянную поверхность стола:
— Не называйте их болванами, господин Генеральный секретарь! Я с этим не согласен. Они уважают вас. Некоторые даже любят. Вы должны хотя бы уважать их чувства.
— Что ж... Ну... — сглотнул я слюну. Пришлось пойти на попятную.
Все молчали.
Что ж, мне оставалось только работать. Возможно, на больничной койке в Лунаполисе. Мысли у меня путались. Если я останусь в своей должности, то мы должны работать.
— А что выяснилось насчет этих экологистов? — спросил я у Тилница.
— По-прежнему нет никаких следов сержанта Академии Букера. По бомбежке — тоже ни одной зацепки.
— Марк, это же Ротонда. Как могли террористы незаметно пронести бомбу на столь тщательно охраняемую территорию?
— Я все понимаю, сэр. Мы допросили всех секьюрити, но ничего не нашли. Валера хочет объявить чрезвычайное положение, чтобы приостановить действие Закона о защите прав обвиняемых.
Это позволило бы вести допросы с помощью детектора лжи даже без доказательств вины. Я облизнул губы. А почему бы и нет? Одного ужасного убийства кадетов было для этого вполне достаточно — но когда «зеленые» взорвали бомбу на территории самой администрации ООН...
— Не надо бы этого делать, сэр, — заметил Бранстэд. Я вскинул брови.
— Если террористы принудят правительство к ограничению гражданских свобод, — продолжал Джеренс, — они только выиграют.
— Ты так хорошо в этом разбираешься? — скептически отозвался я. — Уже много поколений, начиная с Мятежных веков и включая Эру Законов, мы ничего не слышали о гражданском неповиновении и терроризме.
— На Надежде имелись диссиденты, когда я был еще мальчиком.
Я покраснел. В этой дальней колонии я, чтобы подавить восстание, без всяких проволочек отменил гражданские свободы.
— Какая информация у нас на самом деле есть?
Генерал Доннер приподнялся:
— Это была старая пластиковая бомба. Мы пытаемся выяснить химический состав взрывчатки. Все это есть в моем докладе...
— Который я пока не прочитал. Был ли я мишенью?
— Судя по их официальным заявлениям — да.
— Почему же такая маленькая бомба? Не ракета — по такому-то случаю? Или... — Я вовремя прикусил язык. Чуть было не брякнул «атомная бомба», но всякий должен следить за своими словами. После белфастской ядерной трагедии даже предположение об использовании атомного оружия расценивалось как государственная измена.
— Полагаю, причина в сложности доступа на территорию ООН.
— Генерал Доннер? — вставил Филип, явно испытывая неловкость. — Если отец переедет домой...
— Да?
— Вы сможете его защитить?
— Погодите-ка минутку... — проворчал я.
— Конечно, — согласился Доннер. Марк Тилниц хлопнул ладонью по столу: — Мы за это отвечаем!
— Уже наотвечались. Хорошо, что он еще...
— Мы не допустили никакой ошибки! — набросилась на них обоих Карен Варне. — Но нам повезло, что вы остались живы, господин Генеральный секретарь. Пора вам принять крутые меры. Присоединитесь к заявлению Валера. Пусть Доннер арестует лидеров «зеленых». Только показав всему миру, что мы не склоним голову перед...
— Чепуха! — воскликнул Бранстэд.
— Вы не можете...
— Законодательство не позволяет...
— Хватит!! — возвысил голос я. Они подчинились. — Карен, я не позволю «зеленым» заставить меня ступить на путь репрессий. Это будет им только на руку.
— Но...
— Вопрос закрыт.
— Я так и не получил ответа, — извиняющимся тоном произнес Фити. — Вы сможете защитить отца? «Зеленые» оба раза нападали на него в вашем присутствии.
— Действительно, сэр... — Марк Тилниц выглядел смущенным. — Теперь, когда вы меньше передвигаетесь, их задача стала заметно легче. Обычно у вас есть... была... привычка к внезапным переездам.
Я вскипел от ярости. Фити схватил меня за руку, но я высвободился. Марк считает, что мой паралич будет прогрессировать, да? Я ему устрою. Отправлю молотить кулаками в Сенегале. Нет, Эритрея еще дальше.
Но я тут же стал себя успокаивать, пока не разругался с еще одной компанией своих друзей.
— Принесите мне кофе, — буркнул я спустя пару мгновений.
Фити бросился выполнять просьбу.
— Благодарю вас. — Досада во мне все же осталась. — Чарли теперь не помощник. Мне нужен гардемарин, который будет все делать вместо него.
— Я собирался попросить Адмиралтейство найти кого-нибудь, но закрутился с делами, — сказал Бранстэд.
Я вспыхнул. Мой неуместный отказ заниматься государственными делами добавил ему забот.
— А я и не подумал, па. — Фити остановился в дверях. — Я сам этим займусь. Джеренс, дай-ка мне список кандидатов. Пусть этот кадет из «зеленых» покрутится, послужит немного. Пусть увидит, к каким ужасным последствиям ведет их политика.
— Сэр? — Джеренс выглядел смущенным.
— Я говорю о кадете, а не о тебе. О, тебя же там не было! Биван или как там его. Нет, Бевин, из Академии. Скажите Хазену, что у меня к нему важное дело.
— Господин Генеральный секретарь, вы уверены?..
— Вполне. — Я удовлетворенно улыбнулся. Мальчишка должен получить урок. Пусть узнает, чем кончаются их экологические завихрения.
— Когда вас отпустят из госпиталя, сэр? — спросил Марк.
— Завтра.
Больше я не мог ждать. Арлина не ответила на мою записку.

6.

— Папа, ты уверен, что хочешь это сделать? — Филип выглянул из-за кулис на собравшихся в конференц-зале госпиталя журналистов.
— Не хочу, но должен. — Я затянул галстук, поправил куртку.
Встреча с представителями масс-медиа должна была, как и обычно, стать кошмаром. Бранстэд предполагал, что они следят за мной, даже когда меня перевозят в машине «скорой помощи», и потом объявляют во всеуслышание о своих наблюдениях. Может, и стоило показывать людям мое беспомощное состояние постепенно, чтобы они не восприняли меня как пресмыкающееся.
Но я-то как раз и являлся пресмыкающимся. Предположить другое было бы ложью. Беспомощный инвалид, ограниченный в перемещении, ослабевший, с отказавшими ногами, больной, немощный... Для таких людей, как я, было придумано множество красивых медицинских терминов, но ни один из них не мог поднять меня с кресла. Я отчаянно мечтал о дне, когда освобожусь от этой каталки.
— Я готов.
По моему настоянию, я должен был сам выкатиться на сцену, без помощи компьютеризированного кресла. Пресмыкающееся еще не значит нахлебник. Я поймал неодобрительный взгляд начальника моей охраны.
— Ты же проверил это кресло, Марк.
— И мы будем стоять впереди, между вами и ими. Этого достаточно.
— В случае чего — перестреляй всех их. Мне это только доставит удовольствие.
На этом я покатил на сцену, маневрируя между рядами микрофонов и динамиков.
Замелькали вспышки, зажурчали голографокамеры, словно мир впервые получил возможность увидеть нового, только что избранного Генсека. На мгновение наступила тишина. Потом началась какофония.
— Мистер Сифорт, вы...
— Господин Генеральный секретарь!
— Вы можете ходить?
— Вы разместили...
— Господин Генеральный секретарь!
Так было всегда. Я просто немного подождал. Когда шум начал стихать, я показал на второй ряд:
— Слушаю вас, мистер Серлз?
— Сэр, можете ли вы что-то сказать по поводу Лиги экологического действия?
— Террористы, именующие себя Лигой экологического действия, будут задержаны и допрошены. Я полагаю, они будут казнены. — Меньшего наказания законодательство для таких случаев не предусматривало.
Я указал на другого журналиста.
— Правительству известно, кто они такие? Генерал Доннер хотел, чтобы я сказал, будто нам все известно, но это была полная ерунда.
— Пока нет, — честно ответил я.
— Сэр, ходят слухи, что вы собираетесь объявить военное положение. Значит ли это...
— Мы не будем этого делать, — произнес я, точно бичом ударил.
— Мистер Валера вчера сказал, что Закон о военном положении уже обсуждался.
Мой заместитель на посту Генсека всегда действовал слишком поспешно. Я твердо заявил:
— Этот закон не будет принят. — По залу пробежала волна удивленных возгласов. Я публично поставил ему подножку. Он и вся партия придут в дикую ярость. И у них будут основания не одобрять моего переизбрания.
— Означает ли это, что среди супранационалистов возникли разногласия?
Я немного замялся:
— Нет, это означает, что я все еще Генеральный секретарь.
По рядам прокатилась волна одобрительного смеха. Вдруг мне удалось завоевать доверие зала, и характер вопросов изменился.
— Когда вы выйдете из госпиталя?
— Сегодня.
Я кивнул корреспонденту «Всего мира на экране».
— Сэр, когда вы возобновите работу в Ротонде?
— Когда потребуется провести совещание, которое нельзя отменить. Я предпочитаю работать дома.
— Господин Генеральный секретарь, вы будете когда-нибудь ходить?
Я постарался посмотреть на все голографокамеры разом:
— Не знаю.
Стоявший неподалеку Бранстэд содрогнулся. Нет, так не годится. Надо ему быть больше политиком. А пока он лучше всего помнит о том, что служил во Флоте.
Я неохотно повернулся к пожилому журналисту из «Всего мира на экране».
— Мистер Канло? — Ему тоже была дана возможность задать вопрос.
— Сэр, что вы можете сказать по поводу обвинений, будто вы несете ответственность за гибель ваших помощников?
Непонятно почему у меня перехватило дыхание. Потом я понял, что этим вопросом он хотел загнать меня в тупик.
— Ничего не слышал о подобных обвинениях. А вы?
— Да.
— От репортеров в баре?
В зале послышались нервные смешки. Но Канло не терял почвы под ногами:
— Вы ответите на вопрос, сэр?
— Уточните ваши обвинения. За что я несу ответственность?
— Бомба была заложена в Ротонде. Разве Генеральный секретарь не отвечает за комплекс зданий ООН?
— Я отвечаю за все Объединенные Нации. — Я сделал паузу, чтобы унять в себе возмущение. Господи, как я ненавижу пресс-конференции! — Но это не значит, что вы можете предъявлять иск мне персонально, если решите присутствовать на заседании Генеральной Ассамблеи.
Зал взорвался смехом. Неужели я стал на склоне лет политиком? Небеса это запрещают.
— Я очень тяжело воспринял гибель пресс-секретаря Карлотти и офицера безопасности Бэйлса, как и моего лучшего друга капитана Тамарова и сотрудника службы связи Ван дер Борта. Но я не считаю себя за это ответственным.
Или все-таки считаю? Не охоться «зеленые» за мной, Алекс был бы сейчас дома, с Мойрой и детьми. А Чарли служил бы на горячо желанном корабле. Я поспешно нашел другую поднятую руку:
— Мистер Гир?
Канло продолжал стоять:
— А что вы скажете по поводу призывов уйти в отставку?
— Я сделаю это, если люди потребуют.
Или патриархи. Меня под курткой прошиб пот. Я посмотрел в сторону, где за кулисами, невидимый из зала, Фити показывал журналистам кукиш. И тут же хладнокровие ко мне вернулось:
— Мистер Гир?
— Какие меры вы принимаете для поимки террористов?
— Мы анализируем их письма, просеиваем информацию, чтобы найти какие-то зацепки, проверяем, кто имел доступ в Ротонду, опрашиваем свидетелей. Мы ищем сотрудничества, — я едва удержался, чтобы не скривить губы, — с легальными экологическими группами, рассчитывая выявить среди них фанатиков, которые могли пойти на этот беспрецедентный акт.
Насколько можно было судить, все они были фанатиками, но я этого прессе не сказал. Пока не сказал.
— Господин Генеральный секретарь, делаете ли вы...
— Я не закончил. Я призываю всех граждан, где бы они ни находились, прийти нам на помощь. Напасть на Организацию Объединенных Наций, на правительство, действующее от имени Господа Бога, значит оскорбить самого Господа. — Мой голос задрожал. — Это больше, чем государственная измена. Для обозначения этого деяния нет слов. «Есть силы, которым отдает распоряжения сам Господь. И если против этих сил выступят какие-то люди, то они выступят против воли Господа. И будут прокляты Господом». Я прошу помощи у всех, кто располагает какой-то полезной информацией. Святым именем Господа Всемогущего, если вас заботит ваша бессмертная душа, я молю вас сказать свое слово, чтобы избежать адского огня.
В зале стояла гробовая тишина. Я развернул свое кресло и выкатился со сцены.
Фити встретил меня за кулисами, его глаза блестели. Не говоря ни слова, он наклонился и поцеловал меня в Щеку.
— Сынок, отвези меня домой.
— Подождите, сэр. Еще несколько минут. — Марк Тилниц выразительно поднял руку.
— А теперь в чем дело? — Мое кресло было у самых Дверей госпиталя.
— Здесь кругом много людей. Это небезопасно. Карен устраивает кордоны.
— Чего они хотят?
— Увидеть тебя, — ласково похлопал меня по плечу Фити.
— Зачем?
Глупый вопрос. Толпы людей охотятся за мной повсюду. Именно по этой причине мою резиденцию пришлось окружить высокими стенами. С тех самых пор, как я привел «Гибернию» домой... я все время пытаюсь от них спрятаться.
Но сейчас-то мне надо на них посмотреть.
— Откройте двери, — прорычал я.
— Только не сейчас, — покачал головой Марк.
— Немедленно. — Я покатился к дверям, — Дайте им возможность меня увидеть.
— Папа!
— Все в порядке, Филип. Вперед, кресло! — Прежде чем они успели меня остановить, я толкнул дверь и выкатился в темноту впереди.
Карен и ее помощники скакнули ко мне через газон:
— Господин Генеральный секретарь!..
Раздались крики. Толпа ринулась вперед, сметая все барьеры. Мои секьюрити, с лазерами наготове, окружили меня, повернувшись лицом к приближающимся людям.
— Не стрелять! — рявкнул я Карен. — Держитесь! — В отчаянии я катнул кресло на цепь моих охранников. — Вперед, кресло! На улицу!
Я боялся оглянуться назад. Карен и Марк с ужасом! на лице последовали за мной, их помощники трусили сзади.
Чтобы остановиться, я быстро развернулся. Вокруг! замелькало множество ладоней. Кто-то разводил руки, преграждая путь ко мне:
— Дайте ему воздуху!
Я вцепился в подлокотники:
— Все в порядке. Спасибо вам за то, что пришли.
— Господин Генеральный секретарь...
— Мы молимся за...
— Я всю свою жизнь ждал... — Рука человека вытянулась вперед и тут же спряталась.
Я протянул ему свою руку, и он пожал ее.
— Я в порядке. Спасибо вам.
— Я так сожалею, что они...
— Идите с богом. — Я пожал чье-то запястье. У пожилого человека блеснули слезы на глазах.
Марк врезался в здорового парня, наклонившегося было надо мной, и оттеснил его.
— Нет! — возвысил я голос, чтобы меня услышала охрана. — Окружите меня, если это необходимо, но оставьте свободный промежуток. Пусть проходят по несколько человек за раз. — Я поправил одеяло на своих беспомощных коленях. — Благодарю вас. Со мной все в порядке.
Я пожимал тянувшиеся ко мне со всех сторон руки:
— Спасибо, что пришли, ребята.
Медленно, рассыпая проклятия, кипя от ярости, мои секьюрити навели порядок и устроили нечто вроде церемонии. Слова передавались по цепочке людей, и сформировалась очередь — поначалу нетерпеливая, но потом, когда все узнали, что я остаюсь, подуспокоившаяся.
Больше двух часов я провел в толпе потных людей, пока не пожал последнюю руку и не похлопал по последнему плечу.
Усталый, я разминал пальцы.
Ф. Т. посматривал на меня сверху вниз с уважением, к которому добавлялось еще какое-то чувство.
— В чем дело, сын?
— Это как если бы... Ты слышал о королевском прикосновении?
— Я не исцелял этих бедных людей.
— Может, незаметно для себя.
— Как у Генсека у вас нет больше других дел, как показывать себя людям, — устало проворчал Марк.
— Как у Генсека у меня есть дело до всего.
В моей резиденции все было предельно знакомым, но каким-то странным. Простое дело — вроде подъема по ступенькам в мою спальню — сделалось невероятно сложным мероприятием. Мне все это жутко надоедало, и я был уверен, что ни одна сила на земле не заставила бы меня всю жизнь провести в этом проклятом кресле.
Однако мало-помалу я научился со всем этим справляться, открывать-закрывать двери. Иногда позволял «умному» креслу самому делать свою работу, а порой, из упрямства, по собственному усмотрению прокладывал маршруты по дому. Кое-где мы переставили мебель, чтобы освободить для меня проходы.
Мое тело, казалось, выздоравливало — кроме позвоночника. Тупая боль в спине делала меня раздражительным, но я старался не брюзжать. Скоро она утихнет, говорили мне, а я покамест глотал пилюли, хотя когда-то поклялся вообще их не принимать.
Арлина первое время держалась напряженно.
— А разве ты не выстраивал стену, сквозь которую я не могла бы проникнуть?
— Я уже слышал это от тебя у Дерека. — Я сделал паузу. — Дорогая, там, в госпитале, когда я понял, что парализован, я был немного не в себе. Я искренне сожалею о сказанном.
— Я хотела дать тебе время все обдумать. Чтобы ты мог зализать раны в одиночестве. — Она помолчала. — Но мне было больно. Ты прогнал меня, когда я хотела тебе помочь.
— Можешь ты простить меня?
Не сразу, но ее ладонь легла на мою руку.
Очень скоро я понял, что уют, которым Арлина меня окружает, — лучший ее подарок для меня. Я немного расслабился, стал постанывать и бормотать во время приступов боли, пока не заметил, что она непроизвольно потирает себе спину. После этого я стал скрывать свой дискомфорт, и ей как будто стало легче.
Чувство облегчения после возвращения домой было недолгим. Я страстно желал выздоровления и напряженно работал с двумя терапевтами, которые приходили к нам каждый день. Марк Тилниц внимательно просмотрел архивы службы безопасности и отказывался выходить куда-либо, когда рядом со мной были врачи. Я решил, что надо бы как-то особенно его отблагодарить, и попросил Арлину приготовить какой-нибудь подходящий презент. И прежде, пока я не оказался в госпитале, Марк всего себя отдавал службе у меня. В последние же дни под глазами у него проступили темные круги, а взгляд сделался тревожным.
Я написал Мойре Тамаровой и повторил свое приглашение.
Филип бывал в нашей резиденции почти каждый день, приезжая из своей квартиры в Мэриленде. Мы наконец начали лучше понимать друг друга. Иногда он оставался пообедать...
— Нет, папа, это было в тот год, когда ты повредил колено.
Мы сидели в ярко освещенном углу кухни, все трое. Арлина отослала слуг, и мы в непривычно интимной обстановке поглощали лазанью, которую сами же и приготовили. Мне, ограниченному креслом, великодушно позволили нарезать и смешать овощи для салата.
— Дорогая, когда ты научила его стрелять? Еще раньше?
— Если Фити не ошибается, ему было пятнадцать... — Она пожала плечами. Филип очень хорошо помнил все даты в любом году. Он любил тренировать память, и эта его способность не удивляла.
— Ты вернулась домой, когда мне было тринадцать, мама. — Филип задумчиво посмотрел между нами. Мы с Арлиной ненадолго разошлись после восстания беспризорников.
— Мне не следовало этого делать? — вскинула брови Арлина.
Сознавая свой долг, сын коротко ее обнял. Она высвободилась и легонько толкнула его на сиденье.
— Двадцать четыре года, совсем взрослый человек... как бежит время.
— А ты бы предпочла, чтобы я снова стал ребенком?
— Нет, но... — Она задумалась. — Проклятье, заниматься воспитанием — забавное занятие. А теперь я тебе не нужна.
— Конечно, нужна. — Он попытался принять обиженный вид. — Разве я не отрываю тебя от дел? Разве не советуюсь с тобой?
— Да, мой милый. Но ты не нуждаешься во мне.
— Ну, извини. Я постараюсь быть нахлебником в большей степени. — Он пододвинул мне лазанью. — Если вам не нравится, что я вырос, сделайте еще ребенка.
Я фыркнул. Наконец-то Филип продемонстрировал, что он еще слишком молод, чтобы быть сухим прагматиком.
Я бросился заниматься запущенными государственными делами. Однажды, когда я корпел над громадным бюджетом Военно-Воздушных Сил ООН, в дверь тихонько постучали. Вздохнув, я отложил в сторону бумаги и потер спину: — Да?
Строевым шагом вошел рыжеволосый гардемарин и замер по стойке «смирно». За ним проследовал одетый в серую униформу кадет.
— Гардемарин Тадеуш Ансельм прибыл, сэр! — Он отдал честь.
— Вольно.
Изящным движением он принял стойку «вольно» и заложил руки за спину.
— Кто вы... А-а... мистер Биван.
— Дэнил Бевин, сэр. — Голос юноши еще не установился на низком регистре.
Я проигнорировал кадета:
— Что привело вас сюда, мистер Ансельм?
— Я сопровождаю кадета, сэр!
— Отлично. Считайте, что вы свою задачу выполнили.
— Да, сэр. — Гардемарин замялся. — Могу я считать себя свободным?
— Что вам было приказано? — смягчился я.
— Вернуться на базу в Девон, как только буду свободен, сэр.
Если он такой же, как и все гардемарины, которых мне доводилось видеть — каким я и сам был в его возрасте, — он лелеет мечту побывать в другом городе.
— Отлично, но несколько дней вы не будете свободны У вас есть деньги на мелкие расходы?
— Нет, сэр.
У Хазена, судя по всему, было строго с бюджетными расходами. Что ж, это была моя собственная ошибка — когда-то я стал совать свой нос куда не следует.
Я вызвал охранника.
— Проводите гардемарина в гостевую комнату. Мистер Ансельм, мне необходимо ваше пребывание здесь в течение нескольких дней, на случай, — я принял сердитый вид, — если потребуется наказать кадета. — Если у Бенина есть хотя бы капля ума, он не воспримет это чересчур серьезно, в то же время кадетов полезно держать в некоторой неопределенности. — Однако каждый день до полуночи вы мне не понадобитесь. И вам не обязательно все это время находиться в резиденции.
— Да, сэр! — просиял Ансельм.
— Это все.
С академической вышколенностью гардемарин повернулся кругом и вышел строевым шагом.
— Кресло, повернись... о, не надо. — Я объехал вокруг стола, чтобы оказаться прямо перед Бевином. — Видите, что ваши друзья «зеленые» сделали со мной?
— Это не мои друзья!
— Ты хочешь, чтобы тебя выпороли? — взорвался я.
— Больше не хочу, сэр.
Тогда держи язык за зубами. — Я сделал паузу. — Что значит «больше»? Он покраснел:
— После вашего отъезда сержант меня наказал.
— За что?
— За споры... с вышестоящими лицами, — сказал он неохотно.
— Важно не то, что именно вы говорите, Бевин. — Мне следовало признать, что парень довольно храбр. — Важно, как вы говорите. — Нет необходимости устраивать ему разнос в нашу первую встречу. — Итак, расскажи мне о себе. Ты англичанин?
— Из Манчестера. — Он застенчиво улыбнулся.
— А я вырос в Кардиффе. — Впрочем, конечно, он это знал. Это все знали. — Из флотской семьи? — Многие в ВКС были офицерами в третьем поколении или больше.
— Отчего же, нет. — Парнишка выглядел озадаченным.
— Чем же тогда занимался твой отец? Или твоя мать?
— Вы настаиваете, сэр? — нерешительно промолвил он.
— Нет, — ответил я сердито. — Если ты не хочешь мне рассказывать...
— Мой отец — Эндрюс Бевин, из Совета по защите окружающей среды. Он заместитель мистера Уинстеда.
Я отпрянул назад:
— Тот самый Бевин? — Мне и раньше казалось, что, фамилия кадета очень мне знакома.
— Да, сэр.
— А почему ты не сказал мне этого? Проник в мой дом без...
— Я никогда не просил, чтобы меня сюда посылали! — Его лицо вспыхнуло. — Кроме того, я разговариваю с вами в первый раз после той нашей встречи.
Я постарался собраться с мыслями. Кадет тогда сказал, что он «зеленый». И что отец его тоже. Я выругался про себя. Конечно, надо будет отослать его обратно в Девон, я не могу держать здесь шпиона.
Я покраснел. «Ты что, хочешь моей отставки», — спросит Хазен. Он ведь тоже симпатизирует «зеленым». Но не каждый же из них с прибабахом.
— Он что, помощник Уинстеда? — Возможно, если держать Бевина подальше от секретных данных...
Голова мальчишки гордо поднялась:
— Первый вице-президент Совета по защите окружающей среды.
— Вице-президент...
— Да, сэр. Он начальник вашего сына Филипа. Если я отправлю назад кадета, это может плохо отразиться на судьбе Филипа. В замешательстве я искал выход из создавшейся ситуации. Отправить мальчишку, приказав никому не рассказывать, что... Позвонить Уинстеду, объяснить, что это решение не имеет ничего общего с...
Нет. Надо придумать лучший выход. Я глубоко вздохнул.
— Мистер Хаз... Начальник Академии объяснил вам, зачем вас сюда посылают?
— Нет, сэр. Сержант сказал, что вы хотели на меня посмотреть.
Я улыбнулся.
— Не совсем так. — Я рассказал о своем обычае набирать молодых помощников на Флоте. — Я продержу вас здесь всего несколько месяцев. Вы будете выпущены из Академии вместе со своими сокурсниками.
По крайней мере, с некоторыми из них. В Академии не было установленной даты выпуска. Кадеты покидали ее по мере готовности.
Бевин открыл было рот, но тут же снова его закрыл. Кадеты не задают вопросов офицерам.
Я вздохнул. Мне и правда требовалось выбрать гардемарина. Меня взяла досада.
— Пока вы здесь, вам разрешается говорить до того, как к вам обратились. Наказания за это не будет.
— Благодарю вас, сэр. Если вы не знаете моего прошлого, могу я спросить, почему вы выбрали меня?
— Я знал, что ты «зеленый». Хотел показать тебе, что сделали твои дружки. — Я грустно усмехнулся. Это, конечно, была не единственная причина. — Потому выбрал, что ты упорно стоял на своем тогда, в казарме. Не люблю тех, кто со всем соглашается.
Он с любопытством на меня посмотрел:
— Вы выбрали меня за то, за что сержант меня выпорол?
Такова жизнь.
— После того, как я все сделаю здесь, сэр...
— Ну? — В нетерпении я ударил рукой по столу.
— Как вы считаете... если я все хорошо выполню, могут меня послать на «Галактику», когда стану гардемарином?
— Да когда ж это кончится!
Наглости этого мальчишки просто не было предела. Служить на «Галактике» считалось величайшей наградой на Флоте. На ней были самые хорошие условия, современные приборы, самые мощные лазеры, наилучшим образом оборудованный капитанский мостик. Несомненно, все опытные гардемарины с других кораблей Солнечной системы мечтали на нее попасть.
— Пусть охранники покажут тебе твою комнату. Свободен! — прорычал я.
Он четко отсалютовал.
— Бевин! — Он остановился у двери. — Не надо... было бы лучше... Возможно, тебе не следует никому здесь говорить, что ты имеешь отношение к Эндрюсу Бевину. Некоторые ребята, которые у меня работают, могут это неправильно понять.
И отчего это я покрылся испариной?
— Слушаюсь, сэр. — И он вышел.
— На веранду, кресло. — Моторчик зажурчал. Я справился с дверью, помогая креслу выкатиться наружу.
В спине у меня стреляло. Я надеялся найти Арлину, рассказать ей о своем фиаско, но ее нигде не было видно. Я вернулся в кабинет и зарылся в свои чип-записи.
Позже я перебрался в гостиную. Арлина сидела, свернувшись калачиком, на диване и читала новости голографовизора. Это был «Весь мир на экране».
Я попробовал проложить себе путь между кушеткой и креслом. Бормоча под нос, я пытался отодвинуть кушетку и едва не свалился со своего сиденья. Я негромко выругался.
— Ух! — Я показал на препятствие.
— Да, Ники? — промурлыкала Арлина.
Ей было чертовски хорошо известно, что мне нужно. Тем не менее я робко спросил:
— Ты не могла бы мне помочь?
— Конечно. — Она передвинула кресло.
— Спасибо. — Я проехал. — Я тебя не совсем достал своими просьбами? — /В моем голосе звучала надежда. — Знаешь, ненавижу быть иждивенцем.
Уголки ее губ приподнялись:
— Это что, еще одно объяснение?
— Да, если это необходимо.
Она поцеловала зарастающий шрам у меня на лбу. Через мгновение я спросил:
— Что там вещает «Весь мир на экране»?
— О твоем политическом некрологе. — Она прокрутила текст к началу. — Говорят, что ты уйдешь в отставку в течение месяца.
— Кое-кому этого очень хочется.
— Ник... — Она вдруг сделалась серьезной. — Как долго ты будешь оставаться на службе?
— До тех пор, пока... — Я замолчал на полуслове. Действительно, когда? Каждый раз после выборов я думал, что это будет в последний раз, но мое второе пребывание в должности Генсека продолжалось уже двенадцать лет, и за это время три раза проводились выборы. Несмотря на мое отвращение к политике — а Джеренс утверждал, что именно из-за такой позиции, — избиратели оставляли супранационалистов у власти, а партия не отказывала мне в доверии. Я не знал точно, почему. Хотя, по мнению некоторых, я слишком часто назначал земельщиков на высокие посты.
Если епископ Сэйтор осуществит свою угрозу, вопрос о моей отставке может быть вот-вот поднят.
— Я не знаю. Каждый день маленькая частичка меня жаждет уйти. Особенно сейчас, когда я парализован. — Я помолчал. — Но, как я тебе уже говорил, так уж я создан, чтобы любить власть. Не достойно ли это презрения?
— Но ты же стараешься все делать хорошо?
— Да, конеч... хотя, нет, не вполне. Я назначаю на должности моих друзей, мало занимаюсь Флотом, при первой возможности прижимаю Патриотов Земли.
— Что же заслуживает презрения?
— Игнорирую пожелания моей партии. Я груб с Сенатом.
— Я все же жду ответа.
— Пренебрегаю законами, если это мне подходит.
— Но не ради собственной выгоды. Для общественной пользы.
— Кто я такой, чтобы это решать?
— А кому это следует делать?
— Обществу. Для того и существует демократия.
— Общество — это... собрание болванов. Я кисло улыбнулся:
— Джеренс говорил, чтобы я уважал их за любовь ко мне. А ты вот говоришь, что они болваны.
Ее улыбка была куда добрее моей.
— Может, мы оба правы, — молвила она.
Я наклонился, чтобы поцеловать жену, потерял равновесие и уткнулся ей в грудь.
— Вы перешли в наступление, господин моряк? — скорчила гримасу она.
Моя беспомощность дико меня взъярила. Сколько мне еще оставаться в таком состоянии?
— Дьявол...
Я взял себя в руки, но настроение у меня испортилось. Я установил ноги обратно на ступеньки, развернул проклятое кресло.
— Ник, что...
— На выход, кресло! — И я покатил в свой кабинет.

7.

Филип перебрался жить домой. Два часа он перетаскивал вещи наверх, в свою прежнюю комнату, а потом сразу улетел обратно на службу. Я вдруг с подавленностью осознал, что все эти годы Фити работал в Совете по защите окружающей среды. Я никогда не бывал у него в офисе и даже не спрашивал о круге его обязанностей. Как должен был сын воспринимать это мое равнодушие? На самом ли деле я так бессердечен?
Я скользнул к себе в берлогу, чтобы остаться наедине со своими мыслями.
Я звал сына Фити — Ф. Т. — в честь Филипа Таера, героического молодого гардемарина, которого когда-то знал. В молодости мы с ним были очень близки.
Однажды, когда моему сыну было лет пять, я усадил его к себе на колени и показал голографические снимки моего отца и фермы под Кардиффом, на которой я вырос. Фити звал меня тогда «па». Своим детским голоском он серьезно спросил меня, не хотел ли бы я, чтобы он звал меня «отец» — как я своего батюшку.
«Если тебе так хочется», — сказал я. Таким образом, я остался «папой». «Отцом» он называл меня, когда хотел принять официальный тон.
С удивлением и восторгом я наблюдал за его взрослением. Доброжелательность Фити не знала границ, а ум вызывал изумление.
Он явился для меня незаслуженным подарком от Господа Бога.
Восстание беспризорников глубоко задело его — я никогда не мог понять, каким образом. Он не отдалился совсем, но стал задумчивым. По достижении тринадцати лет Филип связался с движением «зеленых» и так увлекся, что наконец, после ссор и взаимных обвинений, ушел из дома. Я был ранен в самое сердце, когда Фити залез в мои личные файлы в компьютере. Если я чему-то и надеялся его научить, то это абсолютной честности — и той чести, которая была у меня до моего падения.
Я надеялся, что сын будет лучше меня.
Наконец он возвратился домой, но моя радость при этом слегка приугасла оттого, что вместе с ним был Джаред Тенер. Я не мог отказать — это бы поставило под удар наше примирение.
Что ж, возможно, регулировка гормонального баланса стабилизировала нервную систему Тенера. Время покажет. По крайней мере, прежнего невыносимого юношеского гонора у него заметно поубавилось.
Что касается новых пришельцев и других изменений, то моя домашняя жизнь претерпела странные преобразования. Каждый вечер, к моей нескрываемой досаде, охранники поднимали мое тяжелое кресло по ступенькам наверх, в то время как я молился о том, чтобы ни один из них не поскользнулся. Я даже подумывал, не установить ли в доме лифт. На одной чаше весов была моя гордость, а на другой — возможность сломать еще и шею.
Дэнил Бевин быстро выучился делать все необходимое и всячески старался быть полезным. Держался он скромно.
Тадеуш Ансельм уже на второй вечер пребывания у нас приполз домой после полуночи, навыдумывав, будто он разговаривал со звездами. Арлина похихикала над его россказнями и пошла спать. Впрочем, проступок гардемарина не был столь серьезным, чтобы подниматься с кровати и учить его уму-разуму. Я решил заняться этим наутро, но бледное, дрожащее лицо юноши охладило весь мой пыл. Кое-какие уроки он уже преподал себе сам.
Кроме того, не моей обязанностью было заниматься его воспитанием. Все равно через пару дней его ждал Девон.
Между тем ежедневно у ограды стали собираться толпы народа. Я не понимал толком, чего они добиваются. Наверное, они приходили потому, что я был заметной фигурой в обществе. Будь я простым смертным, мое ранение наверняка бы так их не огорчало.
Свое кресло, столь мне необходимое, я без конца ругал почем свет. Усталый и раздраженный, я всецело погрузился в работу. К счастью, ее было много. Я изучал бюджеты, рассуживал споры колоний, боролся с последствиями затопления Голландии.
Главной проблемой было расселение беженцев, потому что почти вся страна уже оказалась под водой. Когда начало заливать водой Бангладеш, большинство ее жителей принял Пакистан — но у Нидерландов не было этнической сестры. До поры помогала Бельгия, но ее силы истощались, она приютила уже стольких, скольких могла выдержать ее слабая экономика.
Повсюду на земле прибрежные земли затоплялись как никогда в человеческой истории.
Голландцы как-то найдут себе пристанище — на земле непременно отыщутся дома для беженцев. Однако такое рассредоточение будет стоить им потери национальной самобытности. Их лидерам это не нравилось, и они отчаянно боролись за другое решение.
Я уже поставил голландцев в начало списка эмиграции на Константинию, самую молодую из наших колоний. Но было нереально перевезти туда за ближайшие годы больше пятидесяти тысяч беженцев. И хотя Константиния таким образом сделалась бы целиком голландской, это никак не решало проблемы. Кроме того, Департамент внешних территорий яростно возражал против этнической однородности колоний... В дверь постучали.
— Кадет Бевин к исполнению своих обязанностей готов, сэр.
— Вольно. Я гражданский человек, поэтому мы можем обходиться без военного этикета.
— Сэр?
— Не привлекай к себе внимания всякий раз, когда входишь в мой долбаный кабинет!
— Слушаюсь, сэр.
— Возьми эти чипы, положи их в коробку за голографовизором, где...
Зазвонил мобильник. На связи был генерал Доннер из службы безопасности Военно-Воздушных Сил ООН.
Я включил настольный динамик. Если мой ближайший помощник ненадежен, это скоро выяснится.
— Господин Генеральный секретарь, в деле о происшествии в Академии намечается прорыв.
— Продолжайте.
— Мы вели интенсивное наблюдение за членами семьи сержанта Букера. За сестрами, кузинами и их близкими.
— Ну, и?..
— Племяннице его отца Саре два раза звонили. И как-то не нормально. Вроде ничего криминального, но разговоры были какие-то странные, как будто закодированные. Речь шла о бакалейных товарах, но без всякой к тому причины.
— Проследили, откуда был звонок?
— Из автомата. Сначала из Лондона, потом из Манчестера.
Значит, он в Англии.
— Прошу прощения, сэр, голос был не Букера.
— Как вы это узнали?
— Мы записываем разговоры начальника Академии. Он тоже под наблюдением, между прочим.
— Это возмутительно! — подскочил в кресле я.
— Вы так полагаете, господин Генеральный секретарь? Кому, как не ему, было бы легче организовать это дело?
— Мне легче! — взорвался я. — Мой телефон тоже прослушивается?
— Разумеется, нет... — Генерал неубедительно закашлялся.
Если Флот узнает, что его соперник, Военно-Воздушные Силы ООН, организовал слежку за одним из флотских офицеров, им придется дорого за это заплатить.
— Начальник Академии был в шоке, когда узнал о гибели кадетов. Мы находились рядом, и это была не игра.
Я бы поставил свою жизнь на кон, что это правда. Я задумался. А если я... Что если... Нет, я становлюсь таким же параноиком, как Доннер.
— Вычеркните Хазена из списка подозреваемых. Мы не вправе шпионить за Флотом.
— Сэр, если он каким-то образом вовлечен, даже прикрывая...
— Я несу за это ответственность.
— Да, сэр, — упавшим голосом сказал генерал. — Насчет кузины... Мы собираемся применить детектор лжи.
— У вас есть ордер?
— Сегодня вечером получим. У нас есть свой судья. Я уже открыл рот, чтобы возразить, но призадумался.
Чем меньше я знаю о технике расследования, тем лучше. Иногда такие вещи надо делать, и никому от этого хуже не станет. Ведь погибли кадеты, совсем еще пацаны. И если сравнить их права и права этой сестры Букера...
— Очень хорошо. Действуйте. — И я повесил трубку. Бевин повернулся от голографовизора:
— Мы все хотим, чтобы убийцы были пойманы. Но как можно отправлять людей на детектор лжи без должных доказательств?
— Занимайся своими делами.
— «Свой судья»? Разве это честно? Он меня достал.
— Напрашиваешься на порку?
— Хорошо бы, если бы в результате меня отправили назад, в Академию. — Его щеки раскраснелись. — Я-то думал, что, кем бы вы ни были, вы — порядочный человек.
— А кто же я еще — ты, маленький грубиян?! На что ты намекаешь?
Я объехал вокруг стола и остановил свое кресло в нескольких дюймах от его ног.
— Вы... Прошу прощения, сэр. Я лучше промолчу.
— Поздно. Заканчивай свою фразу. Кто я?
— Фанатик. Вы ненавидите своих политических противников. Ненавидите всех «зеленых» не задумываясь.
Я был скорее шокирован, чем рассержен.
— Бевин, ты разве не понимаешь, что работать с Генеральным секретарем — большая честь? Ну? Не открывай попусту рот, отвечай!
— Вы для этого забрали меня из Академии? Смотреть, как вы потакаете своим любимчикам, подавляете гражданские свободы, запугиваете ваших помощников...
— Хватит! — Я повернулся к столу, схватил мобильник и дрожащим пальцем вдавил тревожную кнопку. — Ансельм! Спускайся сюда! — И стал ждать, кипя от возмущения.
Послышались торопливые шаги. Раздался стук в дверь. Вот она открылась.
— Сэр, гардемарин Ансельм докладыва...
— Возьми этого хама и всыпь ему! Я хочу, чтобы он хорошенько запомнил... Сейчас же, гард!
Будь у меня здоровые ноги, я бы сделал это сам и с огромным удовольствием.
Бевин бросил на меня презрительный взгляд:
— Правда более не защита?
— Для грубиянов и нахалов — нет... Что ты имеешь в виду?
Ансельм уже довел кадета почти до дверей. Я поднял руку и остановил его.
Бевин потирал руку, за которую его схватил гардемарин:
— Вы запретили слежку за мистером Хазеном, потому что он из Флота, но не запретили следить за Сарой, потому что она человек гражданский и кузина Букера.
Это и значит потакать любимчикам. Вы послали девушку на детектор лжи е применением наркотических веществ только за какие-то разговоры о бакалее. Они ублюдки — те, кто убил Сантини и других, — но у них тоже есть права. И честный судья никогда бы не дал вам на это санкции.
— Продолжай. — Мой голос был зловеще глухим.
— Я служу у вас, а вы меня запугиваете. Мои мысли — это мое личное дело, но вы приказываете вам их выкладывать. А потом наказываете меня, потому что они вам не понравились.
— Перед этим ты мне нагрубил.
— Да, нагрубил.
— Почему?
Его глаза наполнились слезами:
— Потому что я был лучшего мнения о Генеральном секретаре!
Долго длилось молчание.
— Ансельм, отпусти его, — сказал я. Потом подъехал к столу и устроился за ним.
«Ну, и что теперь?.. Ты же Генсек, отвечай». Вздохнув, я взял трубку.
— Соедините меня с генералом Доннером. — Я подождал. — Это Сифорт. Отмените применение детектора лжи к родственникам Букера, пока не получите больше доказательств... Делайте, как сказано. — Я выслушал возражения генерала, повторил приказания и повесил трубку.
— Гардемарин, будьте любезны, приготовьте мне кофе.
Ансельм вышел.
— Вы удовлетворены, кадет?
— Я не нахожу слов.
— Стеснительность, в таком-то возрасте?
Он открыл рот, размышляя, что сказать, прикусил губу.
— Как мне следует отвечать? У меня появляются неприятности, и если я молчу, и если говорю.
— Уф-ф-ф! — В этом была какая-то своя правда. Я спросил: — Как так может быть, если ты меня не боишься?
— Боюсь! — вскрикнул он. — Вы думаете, я не боюсь порки? Это так больно!
— Знаю. — Да, я тоже был — кадетом. — Тем не менее ты не колеблясь осудил мое поведение.
— Простите. — Его лицо покраснело. — Но... вы разве не поэтому меня выбрали?
Мы уставились друг на друга.
Вернулся с кофе Ансельм. Я стал потягивать из дымящейся чашки. Повернулся к Бевину:
— Я в несколько раз тебя старше, и я — Генеральный секретарь. Ты не думаешь, что не к лицу тебе делать мне замечания?
— Совершенно верно, сэр. Пожалуйста, отошлите меня обратно. — Он умоляюще поглядел на меня.
— Очень хорошо, если это то, что... Телефон снова зазвонил.
— Это Бранстэд. — Голос Джеренса был тревожным.
— Не сейчас. У меня в самом разгаре...
— В Лондоне инцидент. Они атаковали музей Виктории и Альберта.
— Боже Всемогущий! — Я сам не заметил, как сказал это, пока не увидел расширившиеся глаза Ансельма. — Аминь, — добавил я поспешно.
— Слава богу, они не были хорошо вооружены. Тем не менее одиннадцать пострадавших, к тому же они пытались там устроить пожар. Среди погибших — двое «зеленых».
— Лондонский гарнизон...
— Подробности выясняются. Кажется, они застали врасплох службы безопасности.
— Как обычно. Держите меня в курсе. — Я отключился, набрал номер Марка Тилница, рассказал ему новость. — Приготовь мой самолет. После обеда лечу в Лондон.
— Черт побери, — выругался он. — Господин Генеральный секретарь, вам нельзя двигаться. Вы не можете лететь в зону боевых действий, когда...
— Нет, могу. Лучше нам побыстрее взяться за дело, и мне надо в первую очередь побывать там. — Я положил трубку. — Ансельм, найди Арлину, помоги ей меня собрать. Бевин, собери свои вещи.
Они оба выскочили. Я начал убирать мои голографо-чипы.
Марк встретил меня на вертолетной площадке. И тут же принялся меня увещевать, словно маленького ребенка:
— Мы не можем за такой срок принять все нужные меры. Самолет "надо заправить и проверить, необходимо продумать меры безопасности для полета, дать возможность собраться сорока сотрудникам...
— А еще забронировать номера, собрать всю мою прислугу. Знаю... — Мне все это стало надоедать. Двенадцать лет я путешествовал с толпой людей, в которых не было никакой необходимости и которые мне большей частью даже не нравились. Некоторых я едва знал. И теперь, когда я парализован, и, может, на всю жизнь, я буду делать что хочу. — Отмени большую часть этих дел.
— Что за нонсенс вы...
— Этот вертолет, — я шлепнул по фюзеляжу, — оснащен батареями Вальдеса, так? И он может долететь до Лондона или облететь вокруг света?
— И что? Он же не может вместить всех...
— А все нам и не нужны. — Меня понесло. — Даже царь Дарий в Древней Персии не путешествовал с такой большой свитой, как я. Никого больше, слышишь? Меня все это достало. — Я едва заставил себя перестать молотить кулаками по подлокотникам кресла. Такими причитаниями, как у больного ребенка, я бы не добился от него помощи.
— И кого вы хотите оставить? — Голос Марка звучал пренебрежительно. — Прессу? Секьюрити? Ваших терапевтов?
Он совсем вывел меня из терпения.
— Всех их! Помоги Ансельму и Бевину поднять меня в вертолет. Я возьму двоих ребят, чтобы помогали мне с креслом. А ты можешь быть за пилота. Вот и все.
— Вы не в своем уме. — Марк скрестил руки на груди. Я снова стукнул по подлокотникам:
— Посади меня в вертолет! Гардемарин, держи с одной стороны. Выполняй, когда я приказываю!
— Слушаюсь, сэр. — Ансельм взялся за кресло.
— Погоди, подними сначала меня, потом кресло. Марк, помоги мне — или иди ищи себе другую работу!
Бевин, смущенный, стоял в сторонке, стараясь казаться незаметным.
— Вы хотите моей отставки? — Марк встретил мой взгляд. — Проклятье, я отвечаю за вашу безопасность.
— Ты только пузыри пускать умеешь. — Я сразу пожалел о своих словах, но сказанного не воротишь. — Когда мы куда-то отправляемся в гигантском самолете со всем штатом, об этом знает весь мир. А путешествуя инкогнито, мы как раз будем в безопасности. Кто знает этот вертолет?
— Это нарушение инструкции. Лететь за границу с одним охранником? Доннер убьет меня, и правильно сделает.
— Я приостанавливаю действие инструкции. И изложу это в письменном виде, чтобы прикрыть тебя.
— Вы рискуете не только своей жизнью, а гораздо большим! — Его лицо загорелось. — Если вас убьют, воцарится настоящий хаос.
— Пусть будет как будет. Марк, ты меня знаешь. Говорю тебе, я лечу и не позволю тебе принудить меня сделать по-другому. Ты будешь помогать или нет?
Он дрогнул, но переубедить его было не так-то просто. Прошел почти час, пока меня наконец усадили в вертолет. И даже после этого первые пятьсот километров полета он то и дело призывал меня вернуться в шаттлпорт «Потомак».
Во время всего этого затянувшегося спора Ансельм сидел рядом со мной.
— Чем это пахнет? — принюхался я. — Алкоголь?
Гардемарин покраснел:
— Я... выпил. — Встретив мой взгляд, он покрылся густым румянцем. — Я был не на дежурстве, сэр. Вы сказали мне вчера вечером...
— Прекрасно. — Я скрестил руки на груди. У меня и других дел хватало, кроме как думать об этом шалопае.
Агрессивность Лиги экологического действия возрастала с пугающей быстротой. Сначала кадеты в Академии, потом эта бестолковая, неудавшаяся атака на мой самолет, затем едва не убившая меня бомба. Теперь насилие над гражданскими лицами среди бела дня. Что дальше?
Судя по всему, экологисты были очень хорошо организованы. И меня это беспокоило. Мы чуть не бились головой о стену, пытаясь их поймать. Как такая стройная организация могла возникнуть под самым нашим носом? И где они брали оружие? Винтовки и лазеры кому попало не продают. Даже за владение незарегистрированным лазером грозит смертная казнь.
Мы летели над Атлантикой. Время от времени Марк звонил по каналам службы безопасности. Какое они оборудование используют — одному Господу Богу известно.
— Мы вернемся обратно к вечеру? — Наконец Марк заговорил как нормальный человек.
— Зависит от того, что мы там найдем.
Я сам толком не понимал, почему мне надо попасть на место взрыва, но знал, что это необходимо. Раз лондонцам довелось впервые за столетие понюхать пороху, мое присутствие придаст им уверенности. А может, и нет: один вид моего кресла на колесиках, маневрирующего среди развалин национальных сокровищниц, способно их попросту обескуражить.
— Сэр? — застенчиво промолвил Бевин.
— Не беспокой его! — рявкнул Ансельм.
Парень, который напивается среди бела дня, берется одергивать кадета? Нет, я этого не допущу:
— Что, Дэнил?
— Мы будем совсем рядом с Девоном... Пока мы там, могу ли я вернуться в Академию?
— Меня беспокоят террористы, а ты хнычешь о возвращении в Академию? Здесь же люди погибли! — Я схватил его за грудки, подтянул поближе. — Мне здесь везде будет нужна твоя помощь. И ни слова больше... — Я как следует тряхнул его.
— Слушаюсь, сэр! Нет, сэр! — Он едва не поднял на меня руку, но вовремя опомнился. — Простите, сэр.
— Четыре наряда! — Как гражданское лицо я вряд ли был вправе наказывать его, но парень счел за благо не возражать.
— Простите, — еле слышно проговорил Бевин и уставился себе в колени.
Я бросил на него украдкой взгляд. Мальчишка чуть не плакал. Надо ли было брать к себе неоперившихся юнцов прямо с учебы? У меня ведь в столе лежал целый список подходящих гардемаринов.
Мы направили вертолет прямо к Кенсингтону. Я бы предпочел пролететь над Темзой, однако чувствовал, что терпение Марка на исходе. Мне хотелось эффектно сесть на Эксибишн-Роуд, но улица оказалась заполнена военными и медицинскими машинами. Мы сделали круг.
Я ожидал больше разрушений, нежели представилось нашим взорам. Рухнула часть стены, во многих окнах побились стекла, и восточный фасад был сильно закопчен. Но само здание уцелело.
— Сядем здесь, у памятника Кромвелю.
— А что потом? Выкатитесь и объявите, что вы Генсек?
— А почему нет?
Марк вскипел, но сделал, что ему было велено. Пока Марк с ребятами вытаскивали из вертолета мое кресло, к нам подскочил человек в униформе:
— Приятель, убирай отсюда свою технику. Здесь запретная зона!
— Помогите мне выбраться. — Я налег на плечо Ансельма и соскользнул с сиденья вертолета. — Вы, там, ваше имя и звание!
— По какому праву?! — воскликнул военный.
— Потише! Я — Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Сифорт. — Я обнял своих парней за плечи, и они вдвоем потащили меня в кресло. — Осторожно, Бевин! — Они осторожно опустили меня вниз. — Имя и звание, говорю!
— Я — сержант Рурк, из военизированного дивизиона. А вы действительно Генеральный?.. Позвольте взглянуть на ваше идентификационное удостоверение.
Марк рассвирепел.
— Что ж, это законное требование. — Я наклонился в сторону, вытащил бумажник и бросил военному свою чип-карту. — Удовлетворены? Кресло, к парадному входу — он справа от нас. Найди пандус и подними меня по нему. — Я покатился вперед. — Пойдемте с нами, сержант. Поможете нам объяснениями.
Тилниц пристроился сбоку:
— Сэр, это безрассудно. Как я смогу наблюдать...
— Не беспокойся. Ты что, думаешь, убийцы будут стоять здесь наготове и ждать, вдруг я появлюсь? Закрой лучше вертолет, я не хочу, чтобы мой портфель украли. У меня есть двое ребят на случай, если... У-уф! — Кресло зацепилось за обломок стены. Я вцепился в подлокотники. — А раз уж ты здесь, то забронируй три комнаты в приличном отеле.
— Правительственная резиденция...
— Там атмосфера, как в могиле. Хороший отель, я сказал. Кресло, стоп. Марк, мы здесь все будем делать так, как мне нужно. Еще одна такая твоя выходка — и я приму твою отставку. Давай, кресло.
— «Давай» — что? — бесстрастно отозвался комп.
— Давай вперед. Продолжай движение. Мы потихоньку тронулись дальше.
Тела погибших уже убрали, но следы бойни внутри все же остались. Когда колеса кресла прокатились по луже еще не засохшей крови, Ансельм позеленел. Я то и дело подавлял приступы тошноты, прилагая все силы, чтобы не опозориться самому и не оскорбить мертвых. Мой визит привел в чувства оставшихся в живых сотрудников музея. Они снова и снова повторяли ужасный рассказ.
Через центральный вход в здание ворвались пять вооруженных человек в масках. Лазерами они сняли охрану и установили зажигательную бомбу в главной экспозиции — «Одежды жителей колоний всех времен, от Индии до Белладонны». Система пожаротушения и сигнализация были отключены.
Возможно, террористов спровоцировал на дальнейшие действия шум, или они сами намеревались продолжить кровопролитие. Так или иначе, но они забаррикадировались в центральном вестибюле и стали стрелять по всем без разбора посетителям и персоналу. Среди погибших оказались пятилетний мальчик и три монахини из Лахора.
Когда в отдалении завыли первые сирены, их главарь свистнул. Они выскочили на улицу, где и встретили героиню дня.
Ее звали Индира Рай. Работник музейной охраны, она засела за припаркованным грузовиком, ожидая подмоги. Когда террористы сбегали по ступенькам, женщина поднялась на ноги и хладнокровно открыла огонь. Она успела двоих убить и ранить еще одного, пока выстрелы не оборвали ее собственную жизнь. Оставшиеся террористы вскочили в поджидавшую их машину и скрылись.
Я выслушал страшный рассказ. Вестибюль между тем наполнился людьми. Прибыл лорд-мэр, вместе с ним — несколько полицейских чинов и местный член Генеральной Ассамблеи.
Я подкатил к стоявшим в ожидании журналистам и сделал короткое заявление, которое тут же было разослано по сетям. С Марком Тилницем, и без того уже отчаявшимся обеспечить мою безопасность, чуть ли не сделался припадок. Я понимал его опасения: мое прибытие сюда инкогнито уже не имело особого значения, так как о моем присутствии в Лондоне было объявлено на весь мир. С другой стороны, не прибыв сюда, я бы не смог продемонстрировать лондонцам свою поддержку.
Когда мы поднялись в здание, юного Бевина начало колотить, он весь побелел. Я немного пожалел, что ему пришлось увидеть такую сцену. Но все ж таки он готовился стать офицером, а на Флоте еще не такое бывает. Рано или поздно ему довелось бы увидеть смерть. Вид матроса, оказавшегося без скафандра в безвоздушном пространстве, не намного ужасен, чем резня в музее.
Поймав меня на слове, когда я сказал «хороший отель», Марк отвез нас в «Новый Дорчестер». Мы приземлились на верхней вертолетной площадке и спустились в вестибюль. По соображениям безопасности он заказал все три номера на свое имя, но меня немедленно узнали.
Возникла небольшая заминка — несомненно, нас пытались поселить в номера получше. Преисполненные благоговейного страха гардемарин и кадет тем временем осматривали разодетых служителей, блестящие перила, что прибыли сюда столетие назад из старого величественного особняка, покрытые расписными панелями стены. После этого нас препроводили в номер с тремя спальнями и четырьмя ванными; там и сям стояли корзиночки с фруктами и цветами. Я так устал, что едва дышал.
Что ж, я занимался делами ООН. Правительство оплатит мои счета.
Два часа я лежал на кровати, делая звонки. У погибшей охранницы осталась семья, и надо было позаботиться, чтобы они были всем обеспечены. Я связался с местной полицией — ее расследование надо было скоординировать с нашим, но служба безопасности ООН имела привычку не считаться с местными органами правопорядка, и тем это не очень нравилось.
В третий раз после гибели Алекса я позвонил Мойре Тамаровой. Настоятельно попросил ее приехать на следующий день вместе с сыном и дочерью в Вашингтон и погостить недельку в моей резиденции. Я едва знал жену Алекса, хотя, возможно, мы с Арлиной и могли бы немного ее утешить.
Как только я положил трубку, мне позвонил Джеренс Бранстэд:
— У вас все в порядке, господин Генеральный секретарь? Не нужен специальный вертолет? Сотрудники в помощь?
— Нет, и ты тоже не нужен.
— А этот отель — всем доступен?
Как обычно, я отключил изображение, но мог представить, что у него на лице.
— Хватит причитать.
— Сэр, ваше безрассудное поведение только играет на руку Валера. На днях он собирается поставить на голосование вопрос о вотуме недоверия вам.
— Пусть делает что хочет. Ты поэтому звонишь?
— Нет. Епископ Сэйтор хочет с вами встретиться. Я застонал:
— Снова эти патриархи? Так скоро?
— Только вы вдвоем, приватно и неофициально и срочно.
Это было любопытно, но я не мог взять в толк, зачем Сэйтору такое понадобилось.
— Завтра я буду дома.
— Я организую встречу в Ротонде.
— Нет. — Я покачал головой, забыв, что он меня не видит.
— Вы предпочитаете в соборе?
— Если он так хочет, пусть приезжает ко мне в резиденцию.
— Сэр, он же старейшина.
— А я — Генеральный секретарь. Спокойной ночи, Джеренс. — И отключил связь.
Я злобно посмотрел на свою сумку с вещами. Она стояла в другом конце комнаты. Пожалуй, мне слишком хлопотно было бы ее разбирать. На мгновение я подумал, что можно попытаться спать, не переодеваясь, просто закрывшись одеялом.
А зачем у меня здесь гардемарин с кадетом? Я уселся прямо и позвонил к ним в комнату:
— Ансельм? Зайди-ка, ты мне нужен.
Через несколько мгновений гардемарин проскользнул через соединявшую наши спальни дверь. Воротник у него был перекошен, как будто он одевался наспех.
— Да-с-ср?
— Моя сумка.
— Что с ней?
Я сердито указал на сумку.
— Дай ее сюда.
— Слушаюсь, сэр. — Он, пошатываясь, проковылял по комнате и едва не упал. Лицо его было красным. Он уронил сумку ко мне на кровать. — Что-нибудь еще?
— Повесь, пожалуйста, мою куртку. — Я попытался вытащить руку из рукава.
— В то время как она на вас надета? — Он хихикнул. Я с подозрением на него посмотрел:
— Дай-ка я понюхаю... да ты пьян!
— Я, — с достоинством ответил он, — не при исполнении. — И рыгнул.
Тут же гардемарина стало рвать. Он медленно согнулся, и его вывернуло прямо на мои ботинки.
— Ансельм!
Я попытался увернуться, но не сумел: мои нижние конечности словно сковало цементом. Гардемарин повалился рядом со мной и начал стонать. В отчаянии я отпихнул его.
— Дэнил! Иди сюда, быстро! Бевин! — Наверное, меня было слышно в номерах двадцатью этажами выше.
Вбежал кадет, на котором были только шорты с футболкой. Он резко остановился:
— Кадет Бевин докла... О мой боже!
— Убери это... этого типа отсюда! Не отпускай его... держи!
Но было поздно. Ансельм стал оседать на меня, нарушая с таким трудом обретенное равновесие. В следующее мгновение он упал на меня, оттолкнув Бевина на лужу своей рвоты.
Я со своего места как мог отстранял его. Бевин через мгновение пришел в себя и стащил Ансельма с кровати. Он протянул мне руку, я ухватился за нее и приподнялся.
— Убери его из моей комнаты! — Кадет затоптался на месте. — Ты что, не видишь, что он на ногах не стоит? Тащи его! — Немного поколебавшись, Бевин подчинился.
Мои ботинки и штанины перепачкались в рвоте. Вонь была страшная. У меня слезы стояли на глазах. Пожалуйста, Боже, не позволяй подобному случаться в моей жизни! Я был весь покрыт блевотиной гардемарина и не я мог очиститься.
Бевин просунул голову в щель:
— Могу я... Вам нужна помощь?
— Оденься, — простонал я. Он исчез. Через несколько мгновений он вернулся и встал, переминаясь с ноги на ногу в своих только что до блеска начищенных ботинках.
К этому моменту я уже расстегнул брюки. Неимоверным усилием переместил бедра на край кровати.
— Убери все это... помоги мне. Господи Иисусе! — Меня всего трясло.
— Сэр, не волнуйтесь, — успокаивающе промолвил он. — Здесь совсем немного, позвольте я все сделаю. — Он стянул мои брюки до щиколоток и снял их. Сбегал в ванную, вернулся с полотенцами, прикрыл грязь на одеяле. — Сядем в кресло, сэр. Одну минутку. — Он говорил таким тоном, каким я, помнится, обращался к маленькому Филипу, когда тот начинал капризничать.
Еще через несколько минут, чистый и успокоившийся, я вернулся из ванной. Дэнил спокойно сидел, наблюдая, как служитель отеля чистит и сушит одеяло.
— Надеюсь, вы не имели в виду, чтобы я сам этим занялся, сэр?
— Нет, спасибо тебе.
Я обнаружил, что мне трудно смотреть ему в глаза. Меня без конца колбасило от раздражения — он же заботился и ухаживал за мною.
Когда служащий отеля ушел, я подкатил кресло поближе к кадету и тихо спросил:
— Как долго это продолжается? — Я показал рукой на комнату Ансельма.
— Я совсем недавно знаю мистера Ансельма, — осторожно ответил кадет. — С тех пор, как он привез меня в Вашингтон.
Меня бросило в краску. Я предложил ему предать приятеля, даже хуже — старшего офицера. На Флоте не принято так делать.
— Простите, мистер Бе... Дэнил. Я хотел... — Я легонько шлепнул его по колену, словно хотел подбодрить. — Это очень трудно.
— Что, сэр?
— Быть парализованным.
А еще — быть Генсеком. Становиться старше и важнее. Жить не в согласии с Господом Богом. Он ждал.
— Дэнил, помоги мне выбраться из кресла. Нет, не на постель. — Я указал на пол рядом с кроватью, чтобы прислониться к матрасу. — Еще, а то я упаду.
— Что вы собираетесь делать, сэр?
— Молиться.
— На коленях?
— Не думаю, что иначе Господь меня услышит.
В детстве отец заставлял меня молиться, стоя на коленях. В наши дни это было не принято, я и почувствовал смущение перед мальчиком. Но я исполнился решимости это сделать.
Я не владел ни одним своим мускулом ниже бедер. Буквально упав на колени, я уселся на собственных ногах.
Я сделаю это!
Я наклонился вперед, сложив перед собой домиком ладони.
К моему большому изумлению, Дэнил Бевин опустился на колени рядом со мной. Он склонил голову.
— Я думал, твои «зеленые» — атеисты.
— Да, но я — нет, — немного вызывающе ответил он. Молитва была недолгой.
— Прости меня, Господи. Прости за то, что я сделал, и за то, что я есть. Но ты все знаешь. Если ты слышишь меня — если слышишь, несмотря на все мои прегрешения, — умоляю тебя помочь мне. — Я хотел попросить, чтобы он вернул мне возможность ходить, но сам покраснел от такой своей наглости. — Помоги мне быть справедливым, действовать мудро по отношению к тому, что в моей власти, поймать анархистов-«зеленых», которые сбивают рабов твоих с пути истинного. Благослови Индиру Рай, которая погибла, исполняя свой долг, и Алекса, который погиб по причинам, которые мне не ведомы. И благослови этого горячего юношу рядом со мной, по отношению к которому я был так пристрастен. И если ты можешь каким-либо образом наградить меня... я этого не заслуживаю, но я так долго... что... Даруй немного мира... Аминь. — Я не осознавал, что говорю вслух.
Чтобы не пустить слезу, я часто заморгал.
Бевин помог мне забраться на кровать, пристроился в кресле рядом. Я сидел молча, смотря в пол. Это был длинный день.
Раздался стук в дверь. Вошел гардемарин Ансельм с красным лицом:
— Мне ужасно жаль.
— Дэнил, пойди в свою комнату. Это касается только нас двоих.
— Слушаюсь, сэр.
— И спасибо тебе. За все.
Он застенчиво улыбнулся и вышел. Я жестко указал на кресло. Ансельм сел с покорным видом.
— Вы понимаете, что вы — алкоголик? — холодным голосом спросил я.
— Я нет, сэр. Я всего лишь...
— Вы что, привезли спиртное с собой? — Обычно молодой человек его возраста не может заказать в ресторане выпивку без риска самому, вместе с официантом, загреметь в колонию. Но, согласно Закону Генеральной Ассамблеи, гардемарин считается взрослым и обладает всеми соответствующими правами. Он может голосовать, выпивать и, значит, ломать свою жизнь.
— Да... нет, я... нет, сэр.
— Как же это так получается?
Различия между ним и Бевином были разительными. Кадет, еще совсем мальчик, обладал добрым сердцем и порядочностью. А этот пьяный оболтус позорил Флот.
Он заерзал в кресле:
— И так, и так. У меня было немного с собой, и я заказал еще в отеле.
— И вы утверждаете, что вы не алкоголик?
— Я не нарушал закона, — угрюмо проговорил он. — И я дождался, пока освобожусь от выполнения своих обязанностей.
Но я был безжалостен:
— Был ли хоть один день без выпивки с тех пор, как вы прибыли в Вашингтон?
Он уперся взглядом куда-то рядом со мной. В глазах его была тревога:
— Думаю, нет. Всего лишь... пара рюмок — и мир делается ярче.
— Воображаю, скольких усилий вам стоило стать гардемарином.
Он вздрогнул:
— Боже, вы собираетесь уволить меня со службы?
— Это может сделать только ваш командир. — Как гражданское лицо я не имел почти никаких прав по отношению к нему, кроме как отправить обратно в Девон.
Я вздохнул. В Академии Ансельм хорошо если отделается поркой. Скорее, Хазен выгонит его со службы, чего он и опасается. А мне-то какое до этого дело? Он этого заслужил. И не только своим пьянством — он портит добрые отношения Флота с Генсеком. А если хоть слово будет кому-то сказано о том, что он на меня сблевал... Мне будет головы не поднять.
— Сэр, я... — расплакался он вдруг. — Мне так стыдно.
— И поделом.
— Ваши ботинки. — Он всхлипнул. — Я заплачу за них. Если я хоть что-то могу сделать, хоть каким-то способом... — Парень поднял заплаканное лицо. — Вы — Генеральный секретарь, а когда-то вы были начальником Академии. Я был так горд встречей с вами. А меня вырвало на вас... — Он начал раскачиваться, держа голову руками. — О боже, мой боже.
Если он думал, что этот спектакль возымеет какое-то действие на меня, то жестоко ошибался. У меня не вызывал никакого сочувствия молодой нахал, который... В моей памяти стал всплывать исполненный страданий гардемарин в своем первом увольнении, крепко обхвативший унитаз в баре Лунаполиса...
Я откашлялся.
— Во-первых, ты не будешь больше пить. Шесть месяцев. Ни рюмки.
Он побледнел, но промолвил только:
— Слушаюсь, сэр.
— Ты опозорил Флот.
Он опустил глаза и снова покраснел:
— Да, сэр.
— Позови мистера Тилница. Он в соседней комнате. Спустя несколько секунд Марк стоял в дверях, скрестив руки на груди.
— Мистер Ансельм, вы будете выпороты. — Я наклонился вперед, опершись на одну руку. Другою я приподнял его подбородок. — Я бы сделал это сам, если б мог.
В глазах гардемарина читалась мольба, но он сказал только:
— Да, сэр.
— Как гражданское лицо я не вполне уверен, что обладаю таким правом. Но, если вы возражаете, я отправлю вас к начальнику Академии Хазену с объяснительной запиской.
— О, нет, сэр!
— Очень хорошо. Марк, честь сделать это предоставляется тебе. У нас нет скамьи и розог, поэтому воспользуйся своим ремнем. Иди, парень, и считай, что тебе повезло.
Ансельм неуверенно поднялся, хотел что-то сказать. Потом вяло побрел в спальню Марка.
Я лег на кровать, выключил свет и стал слушать отчаянные крики гардемарина.

8.

Я зевнул. День начался рано, позади был долгий трансатлантический перелет с безмятежно спавшим кадетом и подавленным гардемарином. Потом — встреча с Арлиной, Филипом и Джаредом Тенером. Я говорил мало, так как мне это было почему-то трудно в их присутствии, а больше потому, что у меня перед глазами еще стояли разрушенные залы и трупы несчастных. Нисколько не подняло мне настроение и смиренное, почти почтительное поведение Джареда.
Позже, у себя в кабинете, я пыхал злостью перед экраном мобильника. Мне всегда были не по душе голографоконференции. Карен Варне была со мной, Бранстэд — в Ротонде, а генерал Доннер — в Париже.
— Вы называете это прогрессом? Ну-ну.
Я посмотрел на экран. Ко всем моим несчастьям добавилась еще боль в спине.
Доннер отстукивал пальцами по столу, и от этого изображение его лица дрожало.
— Мы опознали обоих террористов из музея. Это важный прорыв в деле.
— Один был уже мертв.
— Оказалось, что нет. Я говорил, что его уже четыре года назад объявляли мертвым.
Карен молча наблюдала за этим представлением.
На экране появился Бранстэд.
— Что беспокоит меня даже больше, чем эта атака... — Он потер глаза. — Террористы слишком хорошо организованы. Они смогли пронести бомбу в Ротонду, установить ее, проследить за передвижениями Генсека, обеспечить своих людей фальшивыми удостоверениями. Большая у них группа?
— Огромная, — подалась вперед Карен. — Слишком большая, чтобы позволять им и дальше дразнить нас. Убить господина Генерального секретаря! С детектором лжи мы их быстро накроем.
— Если их так много, — заметил я, — почему мы никак не можем выйти на их след?
Бранстэд прокашлялся:
— Людям это вряд ли понравится, детектор лжи был в ходу только в Мятежные века. Ну, посадим нескольких болванов за решетку. Кто-то может прихвастнуть некстати, кто-то решит нас анонимно разыграть. Думаю, отыщется не больше двенадцати человек. Стоит ли выдувать эти мыльные пузыри?
Мы встретились глазами, каждый надеялся, что заговорит кто-то другой. Я стал размышлять вслух.
— Мы ищем не там, где надо. — Мои слова вызвали удивленные взгляды. — Я имею в виду: а что если их не так много, как мы думаем?
— Столько атак в разных местах... — усомнился Джеренс.
— Я вчера вечером был в Лондоне, а сегодня вернулся домой. Мы можем быстро передвигаться, а они? Нет, послушай меня, Джеренс. Как много мы на самом деле знаем об этих парнях? Один был в аэропорту, сейчас он мертв. Сержант Букер из Академии. Еще кто-то подложил бомбу в Ротонде. Пятеро в музее — но двоих они потеряли. Их, может статься, всего полдюжины, — Я потянулся, стараясь унять боль в спине.
— Фальшивые удостоверения, емкость с нервно-паралитическим газом...
— Подумайте, насколько легче законспирироваться двоим или троим, чем целому войску. Предположим, что Букер пронес емкость, а его друзья наполнили ее.
— А как они достали ядовитый газ?
— И как они сделали бомбу? — спросила Карен Варне.
— Как они ее пронесли?
— Почему вам все кажется таким сложным? — спросил я. — Мы знаем, как попал нервно-паралитический газ в Академию — через сержанта Букера. С аэропортом еще проще: они подъехали к воротам. Теперь возьмем бомбу. Проверьте всех, кто за три дня до взрыва имел или мог иметь доступ в Ротонду. Один из них и есть террорист.
— Да это сотни человек, — сказал Доннер. — Сенаторы, члены Генеральной Ассамблеи, их советники...
Карен Барнс продолжала хмуро гнуть свое:
— Детектор лжи с применением наркотиков все нам скажет.
— Больше нельзя. У нас нет на это права.
— Вы могли бы объявить военное положение. Я почувствовал, что меня бьет озноб.
— И не заикайтесь об этом. — Карен, конечно, была возмущена историей с бомбой, но даже при этом ее жесткость казалась почти жестокостью.
— Сколько еще трупов вам надо увидеть?
— Это не... — Раздался стук в дверь. — Да?
Вошел гардемарин Ансельм — в отутюженной униформе, волосы причесаны, лицо чисто вымыто. Четко отдал честь.
— Прошу прошения, сэр, но прибыл епископ Сэйтор. Два вертолета на посадочной площадке.
— Почему сообщаешь об этом ты? Это не входит в твои обязанности здесь.
— Да, сэр. То есть нет, сэр. Кадет Бевин отправился их встретить. А я подумал, что вы захотели бы узнать об этом немедленно.
— Очень хорошо. Кто с ним?
— Я не знаю, но у троих человек оружие.
Карен застучала по клавишам мобильника:
— Арни? Кто это там — церковные секьюрити? Ты можешь их разоружить? Ну, держи их в отдалении от дома. Нет, это окончательно. Я сейчас буду. — Она бросилась к дверям.
— Гардемарин, проводите старейшину в дом. Постарайтесь не наблевать на него.
Ансельм покрылся пунцовыми пятнами: — Слушаюсь, сэр. Бранстэд с экрана спросил:
— О чем это вы?
— Было тут давеча одно небольшое происшествие. Не бери в голову.
— Господин Генеральный секретарь... — Джеренс замялся. — В прошлый раз я выступал против детектора лжи, но после трагедии в музее... Я согласен с Карен.
— Я не буду объявлять военное положение. Как бы вы меня ни убеждали, этого не будет. — Я сердито посмотрел на Доннера: — Перехватили еще какие-нибудь бакалейные пересуды?
— Нет. — Генерал не пытался скрыть свое разочарование. — Мы готовы начать прослушивание разговоров. Я расставил оперативные посты по всей Англии.
Я непроизвольно хихикнул:
— Любопытно: вы поволочете в кутузку бакалейщика при первом упоминании в разговоре баклажана?
— Это не смешно, господин Генеральный секретарь. Вам это известно лучше, чем кому-либо. — Его изображение начало гаснуть.
— Зря вы так, мистер Сифорт. — Джеренс говорил с сожалением. — Он донельзя расстроился.
— Я с ним помирюсь, — вздохнул я. — А пока все.
— Будьте дипломатичны с Сэйтором, ладно?
— Я всегда дипломатичен. — Я не оставил ему возможности ответить. — На выход, кресло. В гостиную.
Епископ Сэйтор с удобством расположился на моем любимом диване. Рядом с ним стояли и сидели три его помощника. Напротив них в смущенной позе застыл Бевин.
— Стоп, кресло. Это должна быть приватная беседа?
— Почему вы меня об этом спрашиваете? Я отвечаю лишь за перемещения.
— Молчи, кресло. Я говорю со старейшиной. — И снова у меня заныла спина.
— Эти джентльмены — мои доверенные лица, — с деланным смирением промолвил Сэйтор.
Сам хотел приватной беседы, а теперь... Я был не настроен играть в такие игры.
— Тогда здесь будет Карен Барнс и мой кадет. И моя жена. Я позову их.
— В этом нет необходимости. Я пойду вам навстречу. — Он махнул рукой, и трое его людей двинулись к дверям.
— Могу я быть вам чем-нибудь полезным, сэр? — спросил Бевин.
— Да. Встань за дверью. Смотри, чтобы нас не беспокоили.
«Смотри, чтобы эти сэйторовские ребята не подслушивали», — хотел я ему сказать, но не мог. Я не имел права даже думать так, но моя больная спина делала меня несдержанным.
Епископ скептически меня оглядел.
Я ждал.
— Я молюсь, чтобы вы оправились от этого ужасного ранения.
— Да. — Я был уверен лишь в том, что он не осыпал Господа Бога проклятиями за то, что я был здоров.
— Мистер Сифорт, то, что я хочу сказать, довольно тяжело. Вы больны и все еще немного не в себе.
Так и есть, но скоро мне сделают операцию по методике Дженили. Я всеми силами к этому стремился.
— Взрыв бомбы шокировал многих людей из разных слоев общества. У большинства влиятельных граждан ваша политика вызывает сожаление. — Мое лицо окаменело. — Позвольте без околичностей, господин Генеральный секретарь. Я хочу, чтобы вы ушли в отставку.
— Очень хорошо.
— Очень хорошо, и вы уйдете в отставку?
— Очень хорошо, что вы хотите, чтобы я ушел в отставку.
— И вы уйдете.
— Нет.
— Почему?
Хороший вопрос. Он ведь, помимо всего прочего, олицетворял мощь и авторитет Церкви.
Нет, он ничего не олицетворял. Вот патриархи — да, все вместе.
— Ну, мистер Сифорт?
Ненавижу, когда на меня давят. Не будь он таким самонадеянным, знал бы это. Я подался вперед, ухватившись за подлокотники кресла, чтобы не упасть:
— Епископ Сэйтор, какого дьявола вы вбили себе в голову, что можете вмешиваться в политику?
У него перехватило дыхание. Я продолжал наседать.
— Вы требуете моей отставки, но, очевидно, говорите не от имени Церкви. Патриархи выведывают все секреты моей администрации. Мне это известно из вашего заявления «Всему миру на экране». — Он покраснел. — Но даже если вы соберетесь все вместе, у вас не будет права требовать моей отставки.
— Мы представляем волю Господа Бога!
И что мне, когда упомянуто Его имя, оставалось делать? Я хотел быть смиренным, но издевательский тон Сэйтора заставил меня изменить свои намерения.
— Вы можете высказать недоверие мне, даже отлучить от церкви, если до этого дойдет. Не больше. Но только Генеральная Ассамблея вправе вынести мне вотум недоверия и тем самым отправить в отставку. Или избиратели проголосуют за моего соперника на всеобщих выборах. Правительства уходят только так.
— Это то же самое. Если мы объявим, что вы утратили наше доверие...
— Сделайте так. Перейдите публично на противоположную позицию. Я не стану спорить.
— Тогда зачем так упрямиться?
— Потому что, сэр, вы много на себя берете! — Глаза у меня засверкали. — Лига экологического действия будет подкапываться под наше правительство, стараться низвергнуть общество в хаос. У них есть вполне легальные способы изложения своих взглядов. Но они игнорируют законные средства, говорят языком бомб. Они противостоят воле Бога, правительство которого я возглавляю.
— Но...
— И вы делаете то же самое! Разве Хартия ООН дает право старейшине патриархов отправлять в отставку Его правительство? Разве доктрина церкви позволяет патриархам объединяться с какой-нибудь политической партией?
— Послушайте...
— Нет, сэр, вы послушайте. — Я крутанул колеса кресла и проехал немного вперед. — Я буду выполнять свою работу, так как мне это поручено Господом Богом. Обратитесь в Ассамблею с просьбой отправить меня в отставку, если у вас есть такое намерение. Может, они на это и пойдут. — Я нисколечки не сомневался, что не пойдут. Особенно если узнают, как я здесь беседовал с Его представителем на Земле.
Сэйтор встал с бледным лицом:
— Вы богохульствуете!
— В таком случае отлучение от церкви будет лекарством. — Я спокойно смотрел, как он кипит от ярости. — А пока вы будете собираться это осуществить, я не желаю больше слышать этой ереси.
— Ереси?! — Он был близок к апоплексическому удару.
— А чего же еще? Вы пытаетесь нарушить нашу Хартию и доктрину Церкви, чтобы свергнуть Его правительство! — Глаза епископа округлились. — Из любви к Его Церкви, сэр, я ничего не скажу прессе о том, что здесь происходило. Чувствуйте себя свободно и делайте какие угодно заявления. — Я показал на дверь. — Ансельм! Гардемарин!!
Дверь распахнулась.
— Гардемарин Ансельм докладывает...
— Наше совещание закончилось. Проводите епископа Сэйтора к вертолету, если он не хочет немного перекусить.
Я остался один у себя в комнате, ожидая, когда сердце перестанет бешено стучать, а дыхание выровняется. Я откинулся назад. Тут же дала знать о себе спина. Я застонал.
Через некоторое время в дверь постучали.
— Что там еще?
Дэнил Бевин закрыл за собой дверь, прошагал по ковру, встал по стойке смирно и, как на параде, отдал честь.
— Да, кадет? Его глаза сияли:
— Вы были... величественны, сэр! Я выпрямился или попытался.
— Ты шпионил? Это достойно презрения. — Я закрыл ладонью микрофон кресла. — Ты будешь выпорот. Нет, исключен из Академии. Если у тебя недостало чести...
— Вы же приказали мне стоять у двери!
Я задвигал желваками. Грубиян! Как смеет этот невоспитанный пацан защищать нечто столь презренное, как подслушивание? Какая наглость. Что...
Между тем я сам велел ему стоять у дверей, чтобы приспешники Сэйтора не сделали то, что сделал он.
— Хм-м-м. — Это было все, что я смог выговорить.
— Можно мне сказать? — умоляюще произнес он. Я кивнул. — Сержант часто рассказывал нам о тех днях, когда вы были в Академии. О том, как вы с адмиралом Торном выполняли вашу секретную миссию. Как позже вы один противостояли космическим рыбам. Сэр, я... — Он смущенно поежился. — Иногда я не верил всему тому, что о вас рассказывали. Но сегодня вы были великолепны. Старейшина вел себя вызывающе, но вы не дрогнув осадили его. Теперь я понимаю, в чем суть дела.
— Чушь какая. Никогда не слышал большей ерунды.
— Все так и есть, сэр. Благодарю вас за то, что вы ? меня сюда взяли. Это... я...
— Вчера ты просил меня, чтобы я отправил тебя обратно.
Я словно остановил ветер, надувавший его паруса. Парнишка поник.
— Да, сэр. Я... — Он прикусил губу. — Вздор.
— Бевин! — Я бы сказал кое-что еще, но его глаза были влажными. — Все в порядке, мальчик. Иди сюда. — Я пожал ему руку. — Не будем больше говорить об этом.
— Благодарю вас, сэр, — произнес он почти шепотом.
— Помоги мне подняться в мой кабинет. — Я прокатился по комнате, весь сияя от его похвалы.
В течение двух часов мы с Дэнилом напряженно работали, разбирая самые важные из скопившихся бумаг. К своему удивлению, я обнаружил, что кадет отличается прилежанием и не жалуется, какое бы задание я ему ни давал. Когда он занялся докладом Боланда о гравитронных работах в Волгограде, то быстро пробежался глазами по бумаге и задал несколько конкретных вопросов, которые заставили меня задуматься. Да, нам нужна их продукция, но так ли она необходима, если ее выпуску сопутствует так много металлических отходов? Я решил навести справки.
В полдень появилась Мойра Тамарова. Она на высокоскоростном поезде прибыла из Нью-Йорка и на такси домчалась к нам с вокзала. Охрана у ворот сверила ее идентификационное удостоверение со списком и пропустила во двор. Я не знал, почему она не воспользовалась вертолетом. Наверное, пенсия за Алекса не позволяла ей это сделать. Я взял это себе на заметку.
Арлина встретила Тамарову, пока я выбирался из своего кабинета. Я присоединился к женщинам уже в столовой, за чаем. Супруга села у буфета, улыбаясь примостившейся в уголке Мойре.
— Мистер Сифорт... — Мойра выглядела неважно. Ее темные волосы были перехвачены сзади. Восточные глаза сделались тусклыми и безжизненными. Она сильно изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз, десять лет назад.
— Зови меня Ником, пожалуйста. — Я катнулся вперед и неуклюже ее приобнял. — Я так сожалею о том, что произошло с Алексом.
— Знаю.
— Я был напичкан успокоительными, когда его хоронили. — Возможно, я мог бы рассчитывать на его прощение. — А где дети?
— Снаружи, наверное, с гардемарином. — Казалось, она забеспокоилась.
— Что-нибудь не в порядке?
«Конечно, не в порядке, ты, идиот. Если ее мужа разорвало на куски месяц назад».
— Я надеюсь, пока мы здесь... Я их предупредила.
— Кого?
— Карлу и Майкла. Они... Это больше касается его, но и девочка тоже.
— В чем дело?
У дверей возник какой-то шум.
— Прошу прощения, не могли бы мы... — Тэд Ансельм тащил за собой двоих детей. Он посмотрел на нас. — Ой! Я вошел без приглашения.
— Ник, ты еще не познакомился с нашими ребятами? Девочка, лет двенадцати, была неуклюжей, но обещала вырасти в красавицу.
— Это Карла и... Майкл, не прячься в холле. Иди поздоровайся.
— Рад познакомиться... — Я замолк, и у меня засосало под ложечкой. Алекс? Не может быть. Комната завертелась передо мной. — Но ты же... — Я закрыл лицо руками.
— Все в порядке, Ник. — Арлина оторвалась от буфета и обняла меня сзади.
У меня на глаза навернулись слезы.
Мальчик был точной копией своего отца, каким я его встретил много лет назад, на «Гибернии». Один к одному. Его лицо, сложение, стройный стан, его волосы. Все его — и вдобавок угрюмый взгляд.
— Что это с ним? — спросил мальчик.
— Майкл! — Его матушку объяло страхом.
— Сколько ему лет? — пробормотал я.
— Пятнадцать, и не надо обо мне говорить не со мной. Я вытер глаза:
— Прошу прощения. У меня из-за тебя совсем тормоза отказали.
— Скажете мне, если я какой трах-ператрах устрою. — Майкл проследовал через наше застывшее общество в холл. Еще через мгновение хлопнула дверь веранды.
Ансельм, скривившись, вышел из комнаты.
У Мойры тряслись руки.
— Простите. Он так одичал и стал злым после того, как Алекс ушел с «Мельбурна». Непослушный и... — Она, казалось, не замечала уничтожающего взгляда Карлы. — Лучше будет нам уехать, я думаю.
— Перестань. — Я постарался улыбнуться. — Я рад, что вы здесь. Мы вместе всем этим займемся.
Карла простонала. Я развернулся к ней:
— Ты тоже злючка?
— Не особенно.
— Твой брат всегда такой?
— Когда есть причины.
— И что за причины?
— Если вы не понимаете, то не о чем и говорить. Мойра воздела руки к небу.
— Я ничего не могу с ними поделать, и они это знают. Мы так внезапно потеряли Алекса, он не успел ими заняться, и... — Ее глаза наполнились слезами.
Я покатил к дверям.
— Ник, куда ты собрался? — тихо спросила Арлина.
— Искать Майкла!
— Будь... благосклонным.
— Как всегда. Я присоединюсь к вам во время обеда. Кресло, наружу и на этот раз не цепляйся за стену.
— Я не...
— Молчи. — Я был не в настроении спорить. Солнце палило нещадно. Я посмотрел вверх, размышляя, не надеть ли защитную кепку. Я не слышал сегодняшнего озонового прогноза. Ладно, я пробуду там недолго.
— К воротам. — Я кивнул охраннику: — Не видели маленького Тамарова?
— Нет, сэр.
— Кресло, вокруг дома.
Слава богу, земля была сухая, а то можно представить, как бы кресло пробиралось по грязи. Что ж, я не буду часто ездить по газону, да и вообще — недолго буду оставаться в кресле. Лучше уж смерть.
Мы проехали по газону, но это ни к чему не привело. Я заглянул под навес, на вертолетную площадку и в Домик охраны у задней стены.
Майкл нашелся у бунгало, которое когда-то принадлежало Адаму и Джареду Тенерам. С того времени оно пустовало, хотя иногда, когда дом был заполнен, в нем останавливались гости.
Мальчик расположился в шезлонге, в котором так любил сидеть Адам.
— Можно к тебе присоединиться?
Он ничего не ответил. Я посчитал это за согласие и подкатился ближе.
— Жарко. — Ответа не последовало. Надо было придумать что-то получше. — Майкл, отчего ты такой злой?
Он скрестил руки на груди и отвернулся.
— Это из-за твоего отца?
— Я в нем не нуждался. Я почти взрослый.
— Мне так жаль, что ты его потерял.
— А вам-то что? — презрительно бросил он.
Если бы я в свое время решился так разговаривать с отцом... Один Господь знает, что бы... Выпороли бы в лучшем случае. Где этот губошлеп набрался наглости, чтобы так разговаривать с Генеральным секретарем ООН?
— Строите все из себя, — процедил он.
— Что ж, твой отец не осудил бы тебя за дерзость.
— Не говорите о нем!
Я был в долгу перед Алексом, но мальчишка оказался непроницаем. Отступившись, я сел поудобнее в кресле, чтобы унять боль в спине.
Позади меня послышались шаги.
— О, я и подумать не мог... Я повернулся:
— Джаред!
— Не буду вам мешать. — Приятель Филипа неуклюже повернулся.
— Нет, оставайся.
С неприязнью во взгляде Майкл не спеша поднялся с шезлонга и, обогнув Джареда, вышел на тропинку.
— Вернись! — крикнул я не задумываясь. Мальчик повернулся, держа руки на бедрах. — Сейчас же! — Если бы он меня проигнорировал, я был бы не в силах что-то поделать.
Майкл медленно вернулся.
— Садись обратно в шезлонг! Как ты смеешь уходить, даже не извинившись!
— Вы не мой...
— Отец? Нет, но я взрослый человек, а ты мальчик. Или ты будешь держаться со мной вежливо, или...
— Что?
— Или будешь иметь дело со мной. — Я говорил спокойно. Через мгновение он опустил глаза. — Ты останешься здесь, пока мы не закончим. — Все еще раздраженный, я взглянул на Джареда.
Тенер промолвил неуверенно:
— Я не хотел вмешиваться...
— Джаред, это Майкл Тамаров, сын моего старого друга Алекса. Майкл, дай руку или... дай руку! — Он меня уже достал.
Джаред залился краской.
— Если бы вы со мной так обращались, когда я был маленьким, я бы... — Его голос стал совсем неслышным.
Я посмотрел на него. Сколько ему было? Двадцать семь? На три года старше Филипа. За двенадцать лет, прошедшие после того, как он покинул нашу резиденцию, мы хоть раз поговорили как следует? Время от времени я встречал Джареда в окружении друзей Роба Боланда, и он бормотал какую-то вежливую фразу. Я, со своей стороны, не испытывал желания с ним общаться.
— Ты бы — что?
— Лучше не продолжать. — Он снова покраснел. — Возможно, мне не следовало поднимать этот вопрос.
— Почему же нет? — Я с трудом сохранял вежливость. Как бы из всего этого выпутаться? Я совершенно охладел к мальчику, которым хотел было заняться, и увяз в разговоре с парнем, видеть которого желал как можно реже.
Он мрачно посмотрел на Майкла и решительно начал:
— Мистер Сифорт, я многие годы хотел с вами кое о чем поговорить...
— Тогда давай, валяй. — Через мгновение я приказал креслу закатиться внутрь. Ведь все равно мы бы как-то пришли к этому за предстоящую неделю.
— Я был ужасным подростком. Теперь я понимаю это. Мне стыдно, но я ненавидел вас. — Его взгляд был почти дерзким. — Потому что вы дали Фити то, чего никогда не было у меня.
— Любовь?
Его отец буквально погиб за него. Если он так и не понял всей глубины любви к нему Адама, у меня не может к нему быть никакой симпатии.
— Большее. Чувство... порядка. Фити знал свое место в семье, что ему можно и чего нельзя. Знал, как ему себя вести.
Ничего я ему не дал!
— Филип сам к этому стремился.
— Да, сэр. — Его взгляд был смущенным. — У меня вызывало презрение, когда Фити называл вас «сэр».
Майкл презрительно фыркнул.
— А сейчас? — спросил я.
Внезапно хладнокровие начало ему изменять.
— Жаль, что я не могу все изменить! Если бы отец выбросил мой комп за окно, — он показал на бунгало, — если бы вы... той ночью поймали меня на крыше... — Он шпионил за Робом Боландом и своим отцом, когда те сидели в гостиной. — Если бы вы положили конец этому...
Если бы у меня была возможность... Я постарался об этом не думать. Разве не мог я составить неправильное мнение о нем?
— Адам хотел, чтобы я был строг с тобой, — грубовато сказал я. — Он не знал, как.
Джаред вдруг решил переменить тему:
— Вы знаете, я люблю...
— Пойду я отсюда, — свирепо проговорил Майкл.
Я повернулся, подкатил кресло к его шезлонгу. Примерился и дал ему пощечину.
— Ах, ты черт! — Он нацелился на мои глаза. Каким-то образом я поймал его пальцы, схватил за запястье, попытался завернуть руку за спину. Сопротивляясь, мальчишка упал на мое кресло. Я поднял его запястье выше, между плеч, и он застонал.
— Будешь сидеть, пока я не поговорю с тобой. В ответ молчание.
— Понял?
— О'кей.
— Полагается говорить: «Да, сэр!»
— Я не буду... не крутите руку... Да, сэр!
Я отпустил его. Майкл отпрянул, потирая руку. Тяжело дыша, я повернулся к Джареду, благодаря Господа за необыкновенную удачу. Мальчишка мог легко свалить меня с кресла и оставить лежать беспомощным на земле.
— Так ты говорил...
— Я люблю Филипа. — Возможно, моя свирепость вывела Тенера из равновесия, но в голосе его звучал вызов.
— Я это осознаю.
— Он мало говорит о вас. Он не хочет причинять мне боль, вы понимаете. Он выше меня, хотя я его и старше. Он знает так много, и... — К счастью, он замолчал.
— Ну, и чего ты хочешь от меня?
— Не хочу, чтобы вы были между нами! О боже, я не так хотел сказать. Я знаю, что я был ужасен. Только дядя Робби спас меня от тюрьмы. А папа... то, что я сделал, было ужасно, но я люблю Фити так... и мы... — Он запнулся. — Я хочу опять оказаться в этом коттедже, и чтобы мне снова было пятнадцать, и делать все правильно, и не ошибаться, как тогда. Если бы вы только знали, как я об этом мечтаю.
Долго держалась пауза, прерываемая только сопением Майкла.
— Понимаю, сынок, — тихо промолвил я. Понимал даже лучше, чем Джаред мог вообразить.
— Мистер Сифорт, возможно ли, чтобы вы меня простили?
Медленно, смущаясь, я протянул ему руку.
Спустя несколько минут я видел его удаляющимся, у меня на сердце отчего-то было тепло.
Теперь приспело время заняться несчастьем, причиной которого я стал. С хмурым лицом я повернулся к Майклу. Разве мог я как-то объяснить мое фиаско Мойре? У меня было не больше прав прикасаться к ее сыну, чем... чем...
Я подкатился к нему. Мальчик отпрянул, подняв руку, чтобы закрыть щеку.
— Я пришел добиться, чтобы ты перестал меня ненавидеть. А теперь меня это не беспокоит. Ненавидь, если тебе это нравится. — Я стал закипать. — И не держись так со мной.
Он неохотно кивнул.
— А теперь, пока мы не вернулись, я хочу... нет... Я спрашиваю тебя, а не приказываю. Не будешь ли ты так любезен и не расскажешь ли мне, за что ты так злишься на меня? Что я сделал?
— Вы знаете, проклятый... — Он сглотнул.
— Уже лучше. Говори в гневе, если иначе не выходит. Он внимательно посмотрел на мое лицо, чтобы убедиться, действительно ли это я имею в виду. Уверившись, он промолвил горько:
— Вы убили его.
— Чепуха.
— Все могло быть по-другому. Вы потащили его в ООН, хотя знали, что вас уже пытались убить.
— Да табун диких лошадей его бы не остановил! — воскликнул я. — Сынок... Майкл... Ты ведь не так хорошо знал своего отца? Разве не так?
— Последний полет отца в Новый Китай... длился полтора года. Я хотел отправиться с ним, но они с мамой решили, что мне надо остаться в школе. Когда он привел «Мельбурн» домой, то устроил себе дополнительный шестимесячный отпуск, и мы снова смогли друг друга узнать. Только потом... — Его голос прервался.
Я сказал в сторону:
— Когда-то, давным-давно, твой отец вместе со мной служил гардемарином на «Гибернии». Он был... Как бы мне его представить тебе? Добросовестный, конечно. Симпатичный, как и ты. Уравновешенный. И он так походил на тебя, что я сегодня подумал, что это призрак.
Я ждал его презрительной насмешки, но ее не было.
— Мы потеряли несколько офицеров, и у нас было некому командовать. Капитан Мальстрем назначил Алекса защищать матроса в трибунале. Но защитить его было невозможно, и того человека приговорили к смертной казни.
— И?
— Я нашел Алекса на его койке в каюте плачущим. — Какие слова найти, чтобы мальчик это понял? — Тот моряк сделал перегонный куб для изготовления и продажи недозволенных лекарств. Он ударил младшего офицера. Он заслужил казнь, но твой отец изо всех сил старался его спасти. И у него разрывалось сердце, когда из этого ничего не вышло. Вот таким человеком он был.
Я украдкой на него посмотрел: Майкл пристально рассматривал свои пальцы.
— Я утешал Алекса. Это вышло не очень хорошо, но я ударил его, стараясь привести в чувство.
Майкл захлюпал носом.
— Конечно, он пошел со мной в Ротонду, сынок. В тот день патриархи должны были высказать мне недоверие, и твой отец не мог оставить меня с ними с глазу на глаз.
Мальчик поднял глаза, в них была мука.
— Если б ты стал вымаливать у Господа, чтобы мы с Алексом поменялись местами, — сказал я напряженным голосом, — я бы молился вместе с тобой.
Мы сидели в тишине.
— Я хочу сделать тебе особый подарок. Если он тебе не понравится, откажись без насмешки. Это все, о чем я прошу. Отнесись к этому с уважением.
— Что это?
— Сюрприз. После того, как ты мне это пообещаешь. Долгая пауза.
— Я обещаю.
— «Я обещаю, сэр».
Теперь пауза казалась бесконечной.
— Я обещаю, сэр.

9.

Я наконец мог спокойно заняться своими делами и позвонил в мой офис в Ротонде:
— Где Дерек Кэрр?
— В Сингапуре, занимается контрактами на поставку пшеницы. Должен вернуться в следующий понедельник.
Я нахмурился: Дерек не упускал шанса подорвать колониальную политику правительства. Теперь он стал действовать в обход нашего Комитета по импорту.
— Соедините меня с ним.
Через десять минут раздался звонок. Я мягко сказал:
— Дерек, дружище, ты мне нужен. Не сможешь приехать?
— Когда?
— Чем скорее, тем лучше.
— У меня прогресс в переговорах... — Он вздохнул. — Думаю, смогу провести некоторые до Вашингтона, а остальные закончу по голографосетям. Буду завтра утром. Сверну сегодня вечером все дела и вылечу суборбитальным рейсом.
Разговор закончился. Слава Господу за Дерека. Зная, что я не стану беспокоить его по пустякам, он не задавал никаких вопросов. После пятидесяти лет дружбы иначе и быть не могло.
Я изо всех сил старался сохранить хорошее настроение до обеда, но день спасти уже ничто не могло. Было слишком много треволнений, и все мы оказались до предела утомлены. После всего произошедшего я извинился перед Мойрой за то, что ударил ее сына. К моему удивлению, она кинулась ко мне и обвила руками мою шею.
Поздним вечером я вернулся к моим делам, и в это время меня нашел гардемарин Ансельм.
Он немного потоптался, помялся и наконец заявил:
— Мне хочется выпить.
— Я говорил тебе...
— Да, сэр. Я провел целый день, думая, как это побороть. Мне хотелось на стену лезть. Но до этого не дошло — в вашем баре я обнаружил все сорта спиртного.
— Ты, змееныш, — два наряда! Четыре!
— Я ведь не говорил, что я что-то выпил. — Его плечи поникли. — Какой я дурак, что пришел сюда. Мне показалось, что вы способны мне помочь.
Это могло быть пренебрежением и надменностью. Могло быть и отчаянием.
Я пошевелился, чтобы облегчить боль в спине.
— Почему пришел ко мне?
— А к кому же еще, сэр? Вы — начальствующий надо мною офицер.
Почему каждый молокосос, которого я знаю, тащится ко мне со своими проблемами? У меня своих хватает, и лишнего времени и сил нет.
— Хорошо, мой приказ отменяется. Пей сколько влезет. — Он вспыхнул, сжал кулаки, тут же разжал. — Что-нибудь еще, Ансельм?
Гардемарин весь как-то обмяк, словно признал свое поражение.
— Нет, сэр. — Он побрел к двери.
Надо позволить ему или утонуть, или выплыть. Он не родился алкоголиком, а стал им. Сам заварил эту кашу — вот сам пусть и расхлебывает.
Где-то в это время был день. Когда Северная и Южная Америка освещаются лишь луной, на других континентах служащие садятся за свои столы. Я сделал столько звонков, сколько было возможно, но через час не мог подавить зевоты. Потянувшись, я позвонил своим секьюрити и подкатился к лестнице. Спустя несколько секунд три дюжих молодца подхватили мое кресло.
— Пока не надо, — вздохнул я и поехал в гостиную. Ансельм сидел перед баром со спиртным и задумчиво смотрел на бутылки.
— И сколько уже принял на грудь? — презрительно спросил я.
— Пока ни капли.
— Отчего же?
— Боже, вы жестокий сукин сын. — Он подавил всхлип. — Я думал, вы выгоните меня со службы, но теперь мне уже все равно.
«Господи Иисусе, что я наделал?» Я прокатился по комнате и захлопнул дверь.
— Ансельм...
Он вскочил как ужаленный:
— Извините меня, господин Генеральный секретарь. При исполнении своих обязанностей или нет, я должен держать себя в руках.
— Тем не менее ты сказал правду. Я правда жестокий. И я никогда не был способен помочь тебе. Это я должен извиниться. — Я похлопал рукой по дивану. — Иди, сядь здесь. — Он подошел и сел. — Сколько тебе — семнадцать?
— Ну... через два месяца.
— Когда ты начал пить?
— Три года назад.
— В Девоне для этого есть все возможности. Полдюжины пабов в нескольких минутах ходьбы от ворот. Хотя тогда он был еще кадетом. Выходит, какой-то бармен рискнул нарушить закон. Я полюбопытствовал, как так получилось.
— Раз плюнуть. Они даже не спрашивали у меня удостоверение личности — достаточно было моей униформы.
— Это не делает вам чести, гардемарин. На службе пил когда-нибудь?
— Нет, — вспыхнул он. — Никогда.
— Но приходил обратно в Академию, еле держась на ногах?
— Не совсем так. — Он усмехнулся. — По крайней мере, я был не один такой.
Я не клюнул на приманку. Военные везде одинаковы, повсюду в мире.
— И часто это с тобой бывало?
— Почти каждую неделю. Начальник Академии Хазен... добрый... — Он покраснел. — Вернее сказать, великодушный.
«Растяпа» было бы точнее. Я в бытность начальником Академии тоже порой сквозь пальцы смотрел на отлучки гардемаринов, но не настолько, чтобы они совсем распускались.
— Каждую неделю — слишком уж часто, — сказал я вслух. — Да ты и сейчас не на службе. Это было ошибкой.
— Вы собирались отослать меня обратно. — Он отчего-то упал духом.
Все равно что пустить свинью в огород... Он немного взял себя в руки, этот парень, но оставлять его без присмотра в этом спиртохранилище...
— Нет, Тэд. Я отменю эти распоряжения. Ты останешься с нами.
Хотя Дэнил Бевин был хорошим и трудолюбивым парнем, трудно было ожидать, что кадет в одиночку справится со всей Генсековской канцелярией. Мне требовался именно гардемарин, и Ансельм хорошо подходил для этого. Кроме того, я чувствовал себя должником перед ним за мою жестокость.
Лицо у него сделалось такое, точно ему подарили на Рождество видеосимулятор с экраном на весь потолок. Он глубоко вздохнул, словно не веря в реальность происходящего.
— Работать у вас, сэр? — изрек он дрожащим голосом.
— Вы согласны, мистер Ансельм?
— Да. О, да.
Я хмыкнул, довольный своим решением.
— Некоторое время надо будет хорошо поработать. Ни капли спиртного — ни на службе, ни в свободное время. И не покидать резиденцию без разрешения от меня или мистера Бранстэда.
— Слушаюсь, сэр. Что-нибудь еще?
— Да. Трудно себе представить открытое неподчинение приказу, но если ты это сделаешь — то есть наберешься смелости выпить хоть рюмку, — ты немедленно должен об этом доложить.
— Слушаюсь, сэр.
— И могу добавить: ты будешь выпорот так, что живого места на тебе не останется. Может, эта угроза тебе поможет.
Он с тоской посмотрел на полки со спиртным:
— Вы доверяете мне остаться рядом с этими бутылками и потом все вам рассказывать?
— Я надеюсь, что ты осознаешь оказанную тебе честь, малыш. Или тебе не место на Флоте.
Контроль за тем, как, например, отрабатываются тяжелыми физическими упражнениями наряды, никто никогда не ведет. Проводить проверки на Флоте не принято. Подобное вранье и представить невозможно.
— Да, сэр. Каковы мои обязанности?
— Я уж постараюсь тебя занять. Для начала занимайся по утрам гимнастикой с Бевином. Не хочу, чтобы вы распускались.
Могу поклясться, что я услышал короткий смешок.
После завтрака на пути к кабинету меня поймал Филип:
— Почему вчера вечером Джаред был в слезах?
— Понятия не имею, — остановился я на мгновение.
— Ты ведь говорил с ним, да?
— Не очень удачно. Но я не считаю, что был грубым. — Я замялся. — Его ты спрашивал?
— Он ничего не говорит, кроме того, что был счастлив снова оказаться дома. — Филип горько усмехнулся. — Надеюсь, это не перепады настроения. Он сильно расстроится, если ему понадобится дополнительное лечение.
Я похлопал Фити по руке:
— Ты все время за ним присматриваешь, не так ли? В двенадцать лет он геройски бросился за Джаредом в джунгли нижнего Нью-Йорка, надеясь его спасти.
— Я старался. Папа, нам нужно поговорить.
— В моем кабинете. — Я покатил дальше.
— Ты выглядишь хмурым. Что-то не в порядке?
— Нет, это... — Я покачал головой. — Звонили из госпиталя Джона Хопкинса. Чарли Витреку операция по трансплантации не помогла. Они должны будут попробовать еще раз. — Об этом я и хотел позаботиться. — А в чем дело, сынок?
Фити подвинул пуфик и сел у моих ног, как делал это в детстве.
— В стародавние времена человек мог обратиться к своему королю с просьбой о милости.
— Я не король, — фыркнул я.
— Просто тиран. — Он улыбнулся, чтобы смягчить жесткость этого слова. — Трудной была поездка в Англию?
— Ужасно. Везде кровь... Я призвал нескольких влиятельных семей... И от воды, которой тушили пожар, повреждения. Залы с экспонатами в руинах. Потребуются века, чтобы...
— Я хотел сказать, насколько трудной была поездка для тебя.
В жалости я не нуждался.
— Со мной все в порядке. Ну, конечно, я сейчас не так мобилен, как раньше. В любом случае тут не о чем говорить. — Не надо было мне с ним так резко. Он руководствовался самыми лучшими побуждениями.
— В таком случае я прошу о милости. — Его официальный тон насторожил меня. Я издал неопределенный звук. — Я прошу несколько дней твоего времени.
— После возвращения я очень занят. Постараюсь что-нибудь придумать.
Надо будет вдвоем пообедать. А после трапезы я смогу...
— Я хочу взять тебя в путешествие.
— Куда?
— Я бы предпочел, чтоб ты сам увидел.
— Сынок, у меня огромный штат. Помощники, охрана... Я не могу просто так их всех...
Он озорно вскинул брови:
— А как же Лондон?
— Это другое дело.
— Пожалуйста, сэр. Если вам нужно что-нибудь взамен, я сделаю это. — Его голос был тихим, манера спокойной, как будто внутри него установился какой-то мир.
— Расстанешься с твоими политиками-«зелеными»? — спросил я полушутя.
Долгая пауза.
— Если такова будет цена.
Через мгновение я пошел на попятную:
— Не буду об этом просить.
Все ж таки у меня осталась хоть капля совести.
— Папа, ты мне нужен. Поедем?
У меня перехватило дыхание. Откуда он мог знать, что я вызывал Дерека точно такими же словами?
Я не имел представления, в какое болото сам себя загоняю.
— Да, сынок. Как скоро?
Мы все обсудили и назначили крайний срок через пять дней. До того времени я успею закончить неотложные дела. К тому же я не мог так поспешно покинуть Тамаровых.
Едва услышав, как стрекочет вертолет Дерека, я направил свое кресло к посадочной площадке. Бевин побежал за мной, стараясь не отставать: мы с ним были по горло погружены в дела Адмиралтейства.
Когда закончили вращаться лопасти вертолета, Дэнил, задыхаясь, сказал:
— Это не честно. Вы все время его подгоняли.
— Только раз сказал... Сбоку, кресло, сбоку! — Дерек выходил, согнувшись и прижав руки к коленям. — Ладно, два раза... О, Дерек! Я так тебе благодарен!
Он пожал протянутую руку:
— Пожара не было? Никто не заболел?
— Нет, но мне нужно...
— Я правда мог подождать до утра? Что это у кадета лицо такое красное?
— Он немного не в себе. Дэнил, найди Майкла Тамарова и скажи, что у меня для него подарок. Мы будем у меня в кабинете.
Мы с Дереком приготовили себе по коктейлю со льдом. Я показал рукой на стопку чипов, слишком ценных, чтобы эту информацию можно было рассылать по сетям.
— Этому конца не будет.
— Найди помощника.
— Я пытаюсь... — Я вставил один чип в голографовизор. — Вот, например. Адмирал Дубровик получил травму во время падения. В Адмиралтействе исполняющим обязанности хотят назначить его заместителя Симовича. Если старик не поправится, Симович будет назначен на эту должность. Следует ли мне...
— Что за должность?
— Комендант Лунаполиса. Следует ли мне вмешаться, или пусть они сами этим занимаются? Да, говорят, что правильно поставленный вопрос уже содержит ответ. Но порой они назначают полных идиотов, и потом их никак с этих должностей не выкурить.
— А ты знаешь Симовича?
— Нет, но хуже адмирала Дубровика все равно быть не может.
На церемонии приемки «Галактики» тот, к моему смущению, безудержно меня хвалил.
Дверь распахнулась.
— Вы меня звали? — спросил Майкл. Вид у него был не очень-то боевой. Вернее, совсем не боевой. А за завтраком он держался в промежутке между воинственностью и подчеркнутой корректностью.
— Это мой кабинет. Надо стучать перед тем, как войти. — Мы посмотрели друг на друга. — Выйди и сделай все как следует. Я жду.
Он даже не хлопнул дверью. Спустя несколько долгих секунд раздался стук в дверь.
— Входи, Майкл. — Я махнул рукой на кресло. — А это мистер Кэрр, с планеты Надежда. Он служил с твоим отцом на «Гибернии» и «Порции». Он собирается посидеть с тобой часок и кое-что тебе рассказать.
— Вы за этим меня вызывали из Сингапура? — печально промолвил Дерек.
— Я тебе позже все объясню.
Так это ваш подарок? — хмыкнул мальчишка.
— Ты обещал, Майкл, не насмехаться. Откажись от моего подарка, если хочешь, и я извинюсь и отошлю Дерека назад. — Я ждал, затаив дыхание. Тамаров молчал. — Поговорите вдвоем.
И я стал за ними наблюдать.
Нервничая, как голодный кот, я катался через всю комнату к окну и обратно. Никогда не мог себе представить, как важно человеку ходить взад-вперед. В кресле это было далеко не то же самое.
Господи, что я делаю? Оторвал Дерека от такой важной для него работы, ради которой он пустился в девятимесячное путешествие вдали от родного дома, чтобы помочь мне с испорченным мальчишкой, который не способен оценить, сколь ценно его общество. И для чего все это? Мне же не растить этого парня. А будь он моим сыном, мне пришлось бы основательно повозиться, чтобы выбить из него всю дурь. Алекс покинул нас, оставив свой дом на Мойру. На космическом корабле здоровая среда: там нет наркотиков, нет видеосимуляторов, а гардемарины подают хороший пример. И, конечно, там на Майкла всегда бы глядели строгие глаза отца.
Я взял мобильник, набрал номер Ансельма. Еще один мальчишка, которого нельзя надолго оставлять одного. Возможно, мне надо как-то пометить бутылки со спиртным.
— Гард? Давай в мой кабинет. — И я отключился. Через несколько мгновений со стороны лестницы послышался топот ног.
— Гардемарин Ансельм докладывает!
— Вольно. Где Дэнил?
— Миссис Сифорт предложила ему пообедать.
— Полагаю, ты тоже голоден.
— Не совсем. — Он поморщился. — У меня болит желудок.
— Не отвыкнуть от спиртного?
— Сэр, даже если я алкоголик, как вы говорите, не мог же я зайти так далеко.
— Моли Бога, чтобы так далеко не зашло. Помоги мне с делами. Те чипы на столе... смотри, что ты делаешь! — В избытке энтузиазма он столкнул с дюжину чипов на пол. — Напрашиваешься на наряды, что ли?
— Нет, сэр, — подавленно промолвил он и стал собирать чипы.
— Ладно. — Я постарался скрыть свое раскаяние. — Замучила боль в спине. — («И беспокоюсь за Дерека с Майклом».) — Вставляй их по очереди в голографовизор. Проверь заголовки, разложи по порядку. Что там еще?
Запиликал мобильник. Вызывали мой частный номер, который был мало кому известен.
— Мистер Сифорт? Джеренс Бранстэд. Я в Ассамблее. — Голос его звучал глухо. — Земельщики приготовили сюрприз, проголосовав против Закона о регулировании использования газа в домах.
— И ты не смог их остановить?
— Они набирают себе сторонников.
Им понадобится перетянуть на свою сторону больше ста пятидесяти членов. Сложный процесс, но если земельщики хорошо организуются, а мы нет, результат будет непредсказуемым. Я хотел убедить колеблющихся, что их собираются использовать только как пешки.
— Мы внесем этот законопроект на следующей сессии.
— Дело не только в этом законе. Они будут утверждать, что провалили большинство наших законов, и поэтому мы не заслуживаем доверия.
— Чепуха.
Такой поворот дел явился для нас тактическим сюрпризом, мы не успели собрать воедино все наши силы. Правила Ассамблеи не позволяют передавать право голоса каким-то уполномоченным лицам, всякий должен голосовать лично, без помощи компьютерных сетей. Но земельщикам придется повозиться, чтобы свалить нас. Зачем тогда этот выпад?
— И я, и вы так думаем, но неизвестно, как это истолкует пресса. Сэр, мы выглядим безнадежно инертными. Так правительство может пасть.
— Это разве так плохо?
Я хотел, чтобы в случае моей отставки правительство осталось супранационалистическим, даже если его будет возглавлять этот трус Чисно Валера. У нашей оппозиции, у земельщиков, была слишком тяжелая рука — и по отношению к колониям, и к жителям Земли. Это они посылали вооруженные до зубов бригады сил безопасности ООН на наших беспомощных соседей-беспризорников, это они нацеливали лазеры Лунаполиса на Нью-Йорк. Я старался сохранить баланс между интересами законного бизнеса и требованиями «зеленых», но земельщики продали бы всю Солнечную систему ради сиюминутной выгоды.
— И голосование никак нельзя остановить? — Я так сильно сжал подлокотники кресла, что у меня заболели пальцы.
— Нет. Через три часа все будет кончено. Три часа. Вот в чем дело.
— Джеренс, спускайся вниз. Вот стадо баранов!
— Как? Почему?
— Пусть наши ребята голосуют по-другому, позвони им. Я уже в пути.
— Вы... что?
— Встречай меня у входа в Ассамблею. Я буду там через... два часа или около того. Пока голосование еще идет, у нас есть шанс. Не отходи от телефона, найди всех супра, которых сможешь, надави на лидеров партии Инди. Мы...
— Вы не успеете вовремя. Марк должен обеспечить безопасность места...
— Берись за дело! — Я развернул кресло. — Ансельм!! Тот подскочил:
— Господи Иисусе, я же здесь! Насмерть меня напугали...
— Найди Дерека, скажи ему, что мы забираем его вертолет, и жди меня на вертолетной площадке. Бегом! — Я взял мобильник. — Кадет, на выход, быстро! Марк, на вертолетную площадку. Кресло, на веранду. — Я распахнул дверь и врезался в чьи-то ноги. — О-ой!
— С дороги... Извини, Джаред. Не подержишь наружную дверь? Бевин, где ты запропастился? А, ты здесь. Сделай бутерброды, мы спешим.
— Куда, сэр?
— В Нью-Йорк. Кресло, я бегаю быстрее тебя — вперед, живо! — Я судорожно вцепился в подлокотники. — Не так быстро!
Через мгновение мы были на вертолетной площадке. Ансельм галопом мчался к нам. Джаред Тенер отправился за ним, сначала медленно, а потом побежал вприпрыжку.
Занесите меня внутрь. — Я показал на фюзеляж. — Дэнил, Тэд, поднимите меня. — Я пытался им помочь. — Где Тилниц?
— А он вернулся? — спросил Бевин. — Он же час назад вышел из ворот...
— Джаред, дай-ка руку, ну? Я слишком тяжелый для них. — Проклятье. Я на Марка рассчитывал, думал, он поведет вертолет. — И не предполагал, что один из вас может быть за пилота. Я бы мог, но мои ноги...
Трое моих помощников затащили меня в вертолет. Ансельм осторожно сказал:
— Я немного учился управлению вертолетом, сэр.
Обучение полетам было одной из забав Академии. По иронии судьбы, многие из наших кадетов пилотами становились раньше, чем получали навыки вождения автомашины.
— Много налетал? Тебя аттестовали?
— Только несколько раз, но...
Джаред Тенер конфиденциально признался:
— У меня есть права. Я вас туда доставлю.
— Оставил Дерек ключи? Отлично. Давайте, взлетаем. Поставьте мое кресло назад. — Я с трудом переместился на сиденье, едва не порвав куртку. — Позвоните Филипу и скажите ему, что к обеду вас дома не будет.
Через мгновение усилиями Джареда лопасти нашего вертолета завращались. Я взял мобильник:
— Арлина, я улетаю в Ротонду. Скажи Марку, когда увидишь его. Мы вернемся вечером.
— Ник, будь осторожен.
— Конечно.
— Кто с тобой?
— Мальчики и Джаред.
— Я имею в виду из охраны.
— Мальчики и Джаред. Все будет в порядке. Я очень надеялся, что так оно и будет.
— Лети на северо-восток. — Я дал Джареду координаты. — Пусть управляет автопилот. Не обращай внимания на ограничение скорости. Я спешу.
Мы летели над раскинувшимися под нами красотами. Я позвонил Бранстэду:
— Очисти нам дорогу. В Ротонде все последнее время изображают боевую готовность, смотри, чтобы нас не сбили. Джаред, что с нашим ответчиком? — Я получил у Бранстэда код. — Мы сядем через полтора часа, если этот парень на самом деле пилот, а не трепло.
Внезапно двигатели взревели еще сильнее. Удовлетворенный, я откинулся назад в кресле.
Мы приземлились на пожухшей траве перед зданием Генеральной Ассамблеи, где никаким вертолетам садиться не разрешалось. Дверца машины немедленно была открыта, кресло вытащено, и мне помогли выбраться вслед за ним. Я огляделся: слава богу, свидетелем нашего прибытия оказался всего один репортер. В противном случае я мог бы представить газетные заголовки: «Протестующего Генерального секретаря волокут по газону».
Ребята усадили меня в кресло. Я приказал вкатить его по пандусу. Бранстэд распахнул двери:
— А где Марк? Заходите, пока тут не собралась толпа зевак. Голосование заканчивается. Я не мог особо его замедлить. Мы проиграем сто одиннадцать голосов. Я говорил с семью из партии Инди...
— Джеренс, дыши глубже.
— ...И они не соглашаются...
— Сделай еще один глубокий вздох. Сейчас же. — Я покатил по мраморному коридору к залу заседаний Ассамблеи. — Позвони Перрелу и Боскони. — Я остановился. Генсек никогда не входил в зал во время работы сессии. С другой стороны, никакими официальными положениями это не регламентировалось. — Ничего страшного. Вперед, кресло. Ребята, за мной.
— Вы не... — Казалось, Бранстэд прочитал мои мысли. |
— Представьтесь. — У входа стоял офицер в униформе. — Господин Генеральный секретарь? В зале идет сессия... — Он открыл дверь, чтобы избежать столкновения у входа.
— Где член Ассамблеи Перрел? — Я взглянул на удивленные лица. — О! Кресло, вперед. — Я покатил по проходу. Перрел был слабаком. Продажным и слабаком. Если я сумею его уломать, начало будет положено.
Председательствующий поднял голову. Послышался возглас удивления. Он кивнул служащему, и тот бросился куда-то бежать.
— Джаред, найди Денлоу. Он здесь самый толстый, и у него моржовые усы. Приведи его сюда. — Когда молодой человек убежал, я набросился на Перрела: — Вы голосовали против, Говард?
Перрел начал наливаться краской:
— Прошу прощения, но...
— Некогда разводить антимонии. Вы готовы к смене правительства?
— До этого не дойдет.
— Уж как дойдет.
— Если бы вы дали добро на этот закон о горных разработках...
— Не беспокойся. Сколько за тобой людей? Он пожал плечами:
— Всего несколько человек.
— Тридцать?
— Тридцать семь, думаю. — В его голосе звучала гордость.
Займись ими. Пусть проголосуют по-другому.
— Почему? Вы не имеете права мне угрожать. Я достиг взаимопонимания с земельщиками. В один прекрасный день вы уйдете в отставку...
— Министр — чего? Полезных ископаемых? Он покраснел:
— Это не имеет отношения к нашему вопросу.
— Полезных ископаемых?
— Да.
— Очень хорошо. — Я немного откатил кресло, чтобы развернуться. — Кадет, пусть мистер Бранстэд соберет фракцию Инди.
Зачем это? — забеспокоился Перрел.
— Устроим новое совещание, когда голосование закончится.
— Чтобы сказать — что? Я улыбнулся:
— Ну, Говард, ничего, кроме правды. Поблагодарить тебя за сотрудничество с земельщиками, за то, что ты подарил им тридцать семь голосов в обмен на министерский портфель для тебя. Сказать, что я нахожу эту грязную сделку вызывающей презрение и что я сомневаюсь, будто избиратели воспримут это иначе. Вот и все. — Я прокатился несколько шагов и бросил через плечо: — Избиратели, возможно, потребуют твоей отставки. А земельщики и на десять футов не приблизятся — не то что протянут руку помощи. А о кресле министра и разговаривать не станут. Да и кто тебе после этого станет доверять?
Он облизнул пересохшие губы.
— Верни твои тридцать семь голосов, и я пошлю Роба Боланда поговорить насчет закона о горных выработках. Но ничего не обещаю. — Я вытянулся, чтобы посмотреть ему в удаляющуюся спину: — Где эти Инди?
Некоторых я умасливал, других пытался убедить. К тому времени, когда председательствующий закончил подсчет, тридцать семь членов фракции Перрела, хотя и неохотно, но проголосовали по-другому, на что я едва надеялся. Я пообещал делегатам от Инди поддержку в финансировании образования, что и так уже собирался сделать. Это дало еще шестнадцать голосов, двое отказались. Я разъезжал по залу, выслушивая излияния политиков и еле сдерживаясь в ответ. Пока Бранстэд раздавал распоряжения по мобильнику, Джаред Тенер бегал по проходу и вызывал тех, кого я собирался постращать.
Может, я им и не нравился, но пока был Генсеком, они откликались на мой зов.
Пока шло голосование, Бранстэд и его помощники носились по залу, склоняя членов Ассамблеи на нашу сторону. Каждый новый голос облегчал переговоры с остальными. И мой начальник штаба проявлял подлинный героизм. В завершение в зал, словно спускающаяся суборбитальная ракета на посадку, ворвались несколько срочно вызванных супранационалистов.
Я в корне изменил расстановку сил в зале для голосования.
Когда все было закончено, мы победили тремя голосами.
— Выжили? — Дерек с комфортом устроился в кресле, закинув ногу на ногу и прикладываясь к рюмке.
— Похоже, — задумчиво сказал я. — Ирония судьбы — нас чуть не отправили на свалку из-за экологического закона, который я на самом деле не хотел поддерживать. Не так бы я хотел уйти с этой должности.
— Почему бы вам...
— Нам надо что-то сделать для «зеленых».
Хотя Закон об использовании газов в домах был единственной возможной моей уступкой. Он бы сильно помешал нашей экономике, и я совсем не был уверен, что это необходимо. Однако на удивление большое число членов Ассамблеи его поддерживало.
Я ненавидел компромиссы в политике. Ричард Боланд, отец Робби, пытался привить мне любовь к политическому делячеству, но я этого не выносил.
Напротив меня на диване сидела Мойра Тамарова. Карла безмолвно смотрела видик. Это напомнило мне о незаконченных делах. Я спросил Дерека:
— Ты поговорил с Майклом?
— Сейчас вспомню. Да, сначала он был сердитым.
— А потом?
— Ему понравилось то, что относилось к Алексу и адмиралу. Когда я рассказал ему о «Порции», он принялся вытирать глаза. Ник, зачем все это?
— Увидишь. — Я взял мобильник: — Мистер Ансельм, спуститесь к нам вниз и приведите Майкла, если не трудно.
Через мгновение мальчик был перед нами.
— Мистер Ансельм, вы должны были заняться с кадетом физическими упражнениями. Это было сделано?
— Пока нет, сэр. Сегодня утром мы...
— Один наряд. Начнете завтра. — Я повернулся к Майклу: — Тебе понравился подарок?
— Думаю, да. — Он присел на подлокотник кресла.
— Если это все, поднимайся обратно к себе. Он добавил:
— Хорошо, мне понравилось.
— Отлично, — ледяным тоном сказал я. — Ты пробудешь здесь еще пять дней. Каждое утро мистер Кэрр будет рассказывать тебе об отце. — Я сделал паузу. — Час рассказов — за час физических упражнений вместе с гардемарином и кадетом.
— Забудьте об этом!
— Уже забыл! Иди спать.
Он направился к дверям. Затопал по лестнице наверх.
— Прости, Дерек. — Я нахмурился. — Толку мало.
— Не так-то он прост. Колючий, раздражительный...
— Как и ты в его годы.
Дерек покраснел:
— Да, вы немножко меня вразумили. Но он-то гражданский, у вас нет по отношению к нему никаких прав.
— Я постараюсь. Дерек мягко промолвил:
— Ник, у меня неотложные дела в Сингапуре. Для тебя я бы не задумываясь изменил свои планы, хотя это бы и не принесло никакой пользы. Но ради него...
— Сделай ему скидку. Он же потерял отца.
— Я тоже потерял своего, — резко возразил Дерек. Рэндольф Кэрр погиб при взрыве на «Гибернии». — Но это не сделало из меня... — Он сделал паузу, вспоминая. — Хотя несколько месяцев я был в шоке. Если бы не ваше дружеское участие...
Я сидел в задумчивости, погрузившись в воспоминания.
— Ник, у тебя других дел хватает — что ты ради него причиняешь самому себе столько беспокойства?
— Не ради него, а ради своего старого боевого товарища. Я в долгу перед Алексом.
— Он был и моим близким другом, после тебя. — Дерек уставился в свою рюмку. — В офицерской кают-компании с Ваксом Хольцером было... трудновато. И Алекс мне помогал.
— Расскажи ему, этому мальчику.
— Об этом трудно рассказать. Но мы были хорошими друзьями. А позже, после того как ты покинул «Дерзкого», было ужасно. Я боялся, что Алекс не сдержится и выразит свое презрение к адмиралу.
— Он никогда мне об этом не рассказывал.
— Он много о чем тебе не рассказывал. — Дерек задумался. — Да ладно. Те времена давно прошли. Так ты думаешь, тебе удастся повлиять на мальчика?
— Вряд ли. Если только ты мне поможешь.
— А почему надо мною заниматься? — остановился Майкл в дверях.
— «Почему, сэр», — сказал я, не поворачиваясь.
— Почему, сэр? — неохотно проговорил он.
— Потому что ты невоспитанный и упрямый, и ты мне не нравишься. Потому что ты никогда не увидишь мистера Кэрра после того, как он уедет домой. Тебе единственный раз в жизни предоставлена такая возможность, а ты ее не ценишь. Потому что... — Я воздел руки к небу.
— А почему я? — спросил Дерек. — Ты ведь тоже служил с Алексом.
— Он тебе поверит. И никогда не будет считать, будто я его обманываю.
— Я никогда этого не говорил, — раздраженно проговорил Майкл.
— А и не надо было говорить.
— Я не хочу делать физические упражнения.
— Ну, и не делай, приятель. Гардемарин, во сколько вы начинаете?
— В полдевятого, сэр.
— Или приходи сюда, или нет, по своему выбору. Перед тем как уйти, пожелай всем вежливо доброй ночи.
Кипя от злости, Майкл сделал то, что я ему велел.
— Дерек, если твои переговоры пострадают, я тебе помогу. Заведем речь о транспортных тарифах или... — Зазвонил мой мобильник. Я покорно поднял его: — Да?
— Это Бранстэд. Что вы думаете?
— О голосовании? Обо всем, что мы смогли...
— О сообщении, посланном к вам на компьютер. Вы видели его?
— Нет.
— Прочтите. Вы этого долго добивались. Я поговорю с вами позже. — И он отключился.
— Кресло, ко мне в кабинет. — Я был слишком утомлен, чтобы самому крутить колеса.
Сообщение высветилось на включенном мониторе:
«Господин Генеральный секретарь Сифорт!
С большим сожалением, по личным причинам, я ухожу в отставку с поста начальника службы безопасности Генерального секретаря. Желаю Вам удачи во всех Ваших делах.
Марк Тилниц».
— Проклятье! — Моя кавалерийская атака на Нью-Йорк стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения.
— Проблемы, сэр? — спросил Ансельм от дверей. Я не осознавал, что выругался вслух.
— Нет. То есть да. Войди и сиди тихо. — Я позвонил своему дежурному секретарю в Нью-Йорк. — Вы можете соединить меня с Тилницем?
— Секунду, сэр. Щелчок. Другой.
— Карен Варне.
— Я просил Тилница.
— Я понимаю, что он опустил детали. — Ее голос был холодным. — Но я полагаю, он не отменит своего решения.
— Отлично.
— Я буду в Вашингтоне через три часа. Вы собираетесь куда-нибудь завтра?
— Ничего не запланировано.
— Я знала, что так случится, господин Генеральный секретарь.
Так-так. Варне была тоже раздражена моей импульсивностью. Могут последовать массовые отставки, но я не должен стать узником моей охраны. Недовольные друг другом, мы положили трубки. Я набрал номер Бранстэда.
— Сможем мы его вернуть?
— А вы дадите возможность вас охранять? Я заколебался:
— Джеренс, секьюрити сводят меня с ума.
— Скоро и совсем сведут, — послышался шепот рядом. Я взвился. Гардемарин изучал потолок.
— Я все слышал. Пятьдесят отжиманий от пола!
— Слушаюсь, сэр. — Он начал ослаблять галстук.
— Что там у вас происходит?
— Небольшой мятеж.
Было ли дело в моем кресле на колесиках? Или в расслабляющей атмосфере самой резиденции? В чем-то еще, что носилось в воздухе? Не только Ансельм, но и Бевин, и, если на то пошло, Майкл чувствовали себя вправе говорить все, что им придет в голову.
Невыносимо. Почему же мне тогда так весело? Почему я не испытываю враждебности к гардемарину? Почему это напоминает мне времена, когда Филип был маленьким?
— Джеренс, ты не можешь найти компромисс с Марком?
— Чтобы он заботился только о том, как бы вы не прибавили в весе? О, я люблю пошутить, но это не смешно. Никто из нас не хочет, чтобы вы были убиты. — Гардемарин хмыкнул, наполовину выполнив свои отжимания. — Господин Генеральный секретарь, я поговорю с ним, но в этом вопросе я на стороне Марка.
— Знаю, Джеренс.
— Между прочим, вы выиграли не только голосование, вы отыграли себе прессу. Заголовки такие: «Генсек стремглав спасает правительство», «Неожиданный визит перевернул голосование», «Сифорт спасает дело "зеленых"».
Я хмыкнул.
— Закончил, сэр.
— Еще тридцать. Сними свою куртку. — Пусть упрекнет меня потом, ему позарез захочется. Пора бы ему узнать, что все имеет свою цену. — Передохни немного, если надо, — грубовато добавил я.
— Мы получаем сообщения о поддержке. И это не только сторонники Уинстеда. Вдруг все стали выступать за «зеленый» закон. Пакистанский премьер-министр, Филиппины. Завтрашний номер «Калькутта Тайме» назовет это важнейшим политическим событием десятилетия. Эндрюс Бевин из Совета по защите окружающей среды воздает хвалы вашей стойкости лидера. Знаете, земельщики плохо все рассчитали.
— Хм-м-м. — Что бы было, если бы «зеленые» не наседали на меня со всех сторон.
— Это поистине широкая общественная поддержка, — сказал Бранстэд, словно для того, чтобы совсем вывести меня из себя. — Движение «Матери за здоровое будущее», шведский «Союз лучших правительств», Совет по малому бизнесу...
— Хорошо, Джеренс, хватит, — потряс я руками. — Пришли мне обобщение.
— Будет сделано, сэр. Примите поздравления. Когда мы закончили разговор, Ансельм совсем выбился из сил.
— Сядь. Если ты на самом деле такой нахал, незачем стоять как на параде.
Он покраснел:
— Я не давал вам повода так обо мне говорить.
— Ты уверен? Его глаза забегали:
— Ну... не совсем так, сэр.
Внезапно его озорство напомнило мне Алекса, когда тот был мальчиком. Опечаленный, я спросил:
— Ты не знаешь, что происходит с Майклом Тамаровым?
— Разве дело не в том, что он потерял отца?
— Может, что-то еще?
— А разве может быть что-нибудь хуже? — подавленно проговорил он.
У меня язык отнялся. Я никогда не просматривал его личного дела, никогда ни о чем не спрашивал.
— Расскажи мне.
— Три года назад. Я был тогда в Академии... Суборбитальный над Берлином...
Я вздрогнул. Проржавевший обтекатель двигателя, стоянка шаттла у волгоградского завода. Некие ядовитые выбросы. Какой бы ни была причина, ужасная катастрофа унесла жизни трехсот человек. Хорошо еще, что салон был заполнен только наполовину.
— Прости.
— Это только... — Он мучительно подыскивал слова. — Это не имеет значения.
Я подъехал поближе:
— Расскажи...
Он покачал головой. Как только я позволил ему быть самим собой, слова полились из него:
— Он летел встретиться со мной. В мой первый отпуск. Мы собирались... собирались... — Его плечи затряслись от беззвучных рыданий.
«Господи, почему я никогда не могу спокойно остаться в одиночестве?»
— Мистер Хазен вызвал меня к себе. Он старался быть очень мягким. — Паренек всхлипнул. — Когда я увидел его лицо, меня словно ножом полоснуло по животу. Я начал кричать, не успев услышать и слова. — Беспомощный, я обнял его за плечи. — Мама умерла за год до этого, и у меня остались только две тетушки. Я словно в оцепенении провел свой двухнедельный отпуск в Девоне. — Он горько усмехнулся. — Как-то вечером один гардемарин взял меня с собой.
Вот все и выяснилось.
— И тогда ты начал пить.
— Мы нашли хозяина бара, который не обращал внимания на то, что я в серой униформе.
— О, Тэд.
— Я был... Я не мог уже дождаться, когда папа приедет. Мои оценки, все мои отчеты были весьма неплохими. И даже лучше. Если бы только он взглянул на них и улыбнулся, как улыбался только он, посмотрел бы на меня с гордостью... — Его глаза были влажными. — Но ничего этого не могло быть.
Мне хотелось обнять его, но я сидел в проклятом кресле, и это, конечно, было не дело. И не потому, что я являлся Генсеком и старшим офицером по отношению к гардемарину.
— А сейчас кому ты показываешь свои достижения? Всхлип.
— Никому. Это не имеет значения. — Он говорил нарочито небрежно.
Мы оба потеряли своих отцов во время учебы в Академии. Его сгорел в огне, мой просто покинул этот мир. Оправится ли когда-нибудь этот гардемарин?
А я?
— Иди-ка сюда, парень. — Я подкатил кресло поближе. К его удивлению, я прижал его к своей груди.
Через некоторое время моя куртка была мокрой.

10.

Прошли два ужасных дня. Бранстэд разбирался в Нью-Йорке с последствиями неудачного переворота земельщиков. Я искал Марка Тилница, но тот оставался неуловимым. Между тем в деле о взрыве в музее Виктории и Альберта особого прогресса не было. Мы все знали об убитых террористах: их семьи, их друзей, сослуживцев. Но ничего — об оставшихся в живых соратниках.
Майкл Тамаров неохотно, но присоединился-таки к занятиям Ансельма и кадета. Он выдержал сорок минут — именно столько я ему предоставил времени для общения с Дереком.
На следующий день он прозанимался уже полтора часа.
У стен нашей резиденции каждый день собирались толпы народа: туристы, любопытные, отчаявшиеся люди. Молва о моих делах после выхода из госпиталя распространялась все дальше и дальше. Как-то я велел Карен открыть ворота и пропускать по несколько человек во двор, — где я сидел в своем кресле.
Днем я, вместе с Бевином и гардемарином, разбирал бумаги. Через три дня мне предстояло вместе с Филипом отправиться в таинственное путешествие, которое он задумал. Надо было успеть закончить все дела.
Еще у меня была намечена встреча с невропатологом, и я пошел на осмотр с Карен Варне, ради ее спокойствия. Арлина тоже настаивала на своем присутствии. Я нехотя согласился. Мне вовсе не хотелось, чтобы она услышала плохие новости, если таковые будут. Я в этом случае хотел кое-чем заняться — приготовлениями к своему концу, — а она могла мне помешать.
Я уже стал свыкаться с мыслью о том, что проведу остаток жизни в этом кресле. Если такова воля Господа...
Но я так часто бросал ему вызов, что это стало превращаться в привычку. Попадание в ад нельзя заслужить вернее, чем уже было мною заслужено. Поэтому я бы лучше убил себя, чем позволял бы таскать меня в туалет, одевать, чем разъезжал бы по двору в поисках кого-то, кто поднял бы меня по лестнице.
Жизнь сама по себе не настолько ценна, чтобы все это терпеть. Я не стану думать иначе, даже когда отправлюсь на небеса...
— Можно мне войти, пожалуйста?
Майкл. Его жесткие волосы были тщательно приглажены, рубашка отутюжена.
Я жестом показал на кресло.
— Я хочу больше... — Он замялся, с трудом подбирая слова. — Я мог бы делать гораздо больше физических упражнений. Как насчет того, чтобы проводить с мистером Кэрром больше времени?
— Кадеты занимаются по два часа в день.
— Я не измотанный службой кадет!
— Очевидно, нет, и использовать тебя они не могут.
— Мы не на базаре!
Я не оставил без внимания его грубость:
— Убирайся!
Его шаги затихли на верху лестницы.
Я злился на него, вертя в руках свой голографовизор. Сам-то я хорош! Я развернулся и подъехал к основанию лестницы, чтобы позвать его вниз.
До меня донесся слабый звук. Был ли это всхлип?
Бевина и Ансельма нигде не было видно. Кто бы мог поднять меня? Произнося непечатные выражения, я спиной к лестнице уселся на нижнюю ступеньку. Потом подтянулся на следующую, затем еще и еще. Ступенька за ступенькой, я втаскивал свое непослушное тело наверх. На середине пути остановился, высвободился из куртки, чтобы совсем не спариться. Потом продолжил подниматься.
Наверху я встретил Карлу Тамарову. Она, похоже, уже долго наблюдала за мной.
— Спустись, пожалуйста, вниз. Найди кого-нибудь, кто помог бы поднять кресло.
— Вы довели его до слез.
— Да. Знаю.
Она затопала вниз по ступенькам. Сидя, я толкал свое тело к комнате Майкла. Я постучал в дверь, изловчился и распахнул ее.
— Уйди... — Тут его глаза расширились. Взъерошенный, запыхавшийся, я представлял еще то зрелище.
Я начал перемещаться по направлению к его кровати.
— Алекс обеспечил бы тебе все необходимое. Уж не знаю как.
— Я в вас не нуждаюсь, — презрительно бросил он.
— Нуждаешься, — горько возразил я. — Как никто другой.
— Это почему ж?
— Помоги мне подняться. Я тебе объясню. Озадаченный, он помог мне подняться на кровать.
Я вытянул ноги и сделал паузу, чтобы немного перевести дух. Потом взял его за подбородок и повернул так, чтобы его глаза были обращены ко мне.
— Прости, что выгнал тебя. Я любил твоего отца. Если бы меня не стало, он точно так же заботился бы о моем сыне. — Он высвободился и отпрянул к стене. — Твоя мать... подавлена.
— Я знаю, — приглушенным голосом промолвил он.
— А что если я попрошу ее, чтобы ты ненадолго здесь остался?
Что я такое говорю? Мне и так не хватало времени на разбор своих голографочипов, словом перемолвиться с гардемарином, Арлиной, Фити...
— У нас и минуты времени не будет.
Он был прав. Слава богу, хоть у одного из нас осталось немного здравого смысла.
«Не развенчивайте того человека, которым вы стали для меня. И которым все еще остаетесь», — так говорил Алекс, сидя однажды в моем кабинете.
Я задумался.
Майкл отвернулся:
— Вы сердитесь.
— Если бы твой отец увидел, как ты ведешь себя в моем доме, — что бы он сказал?
— Понятия не имею.
— Говори? — Я схватил его за запястье. Он заерзал, но я крепко его держал.
— Он бы... Я не... — Вдруг его голос стал похожим на голос Алекса: — Приведи себя в порядок, парень, и сию же минуту! — Он покраснел.
Я повернул его лицо к своему. И сказал медленно, слово за словом:
— Приведи себя в порядок, парень, и сию же минуту.
— Что вы... Его нет, и вы не имеете права...
— Я спрашивал твою мать.
— Могу я узнать, о чем? — В дверях стояла Мойра, а Карла высовывалась из-за ее спины.
— Не мог бы Майкл остаться здесь на пару месяцев? Он нуждается в... — Я не знал точно в чем.
— Это было бы очень хорошо для него. — Она изящным движением руки отбросила со лба прядь волос. — Или бы вы поехали с нами в Киев.
Мы замолчали в ожидании его ответа.
— Я невоспитанный и капризный, помните? И я вам не нравлюсь.
— Вы не могли бы ненадолго оставить нас вдвоем? — Я подождал, пока дверь закрылась. — Ты такой и есть, парень. И твои выходки вызывают у меня презрение. — Он заерзал. — И у Алекса тоже бы вызвали. — Я отпустил его подбородок. — Тебе нужна доброта. Больше, чем я могу дать. Но дело не только в этом.
— Сожалею, — покорным голосом промолвил он.
— Если бы ты оплакивал Алекса — это вызвало бы у меня уважение. Но... Веди себя так, чтобы он мог тобой гордиться. И ты сам.
— Я так по нему скучаю! — Голос его звучал из самого сердца.
— И я тоже. Так ты остаешься?
— Подумаю об этом.
— Решай сейчас. — Моя спина отвратительно болела. В глазах у меня стояли слезы, и надо было поскорее со всем этим покончить.
— Вы будете грубы со мной.
— Если ты этого заслужишь.
— Я уже почти взрослый. Я не нуждаюсь, чтобы кто-то пытался стать мне отцом.
— Тогда уезжай вместе с Мойрой. Или катись на все четыре стороны. — Я крикнул: — Мойра, мое кресло подняли?
Он что есть силы ударил в подушку:
— Ладно, будь оно все проклято, я останусь!
— Остаешься без ужина! — Я откинулся назад. — Я не потерплю богохульства. — Выпрямившись, я попытался Дотянуться до дверной ручки. Бевин и Арлина ждали меня с креслом. — Ну, вкатывайте его, что стоите?
— А если я снова так скажу?
— Тебе рот заклеют пластырем. Возможно другое: два часа упражнений с Ансельмом завтра, и у тебя будет столько же времени для общения с мистером Кэрром. И со мной тоже. Я подумаю о том, что тебе рассказать из того, чего не знает он. Кадеты занимаются по два часа. И ты сможешь.
— Я скоро все это возненавижу. — Его слова, казалось, заполнили комнату, весь дом и всего меня.
Утром, когда мы с Бевином были погружены в работу, на моем голографовизоре высветилось рукописное послание:
«Сэр, считаю своим долгом доложить о том, о чем мне было приказано.
Гардемарин Тадеуш Ансельм».
Я застонал.
— Где наш гардемарин?
— В своей комнате, думаю.
— Давай его сюда. — Бевин посмотрел на мобильник. — Поднимись по лестнице и приведи его. Я жду его здесь через несколько минут. — Я едва сдерживал себя.
— Слушаюсь, сэр! — Он бросился выполнять приказание.
Когда они вернулись, Ансельм все еще заправлял рубаху в брюки.
— Гардемарин Ансельм докладывает!
— Слушаю внимательно. Дэнил, выйди. — Держа в руках распечатанную записку гардемарина, я злобно на него смотрел. — Ты нарушил приказ?
— Да, сэр, — отчеканил он, не моргнув глазом.
— Поведай мне детали.
— Я был... — Он глубоко вздохнул. — Вчера днем, сэр, когда вы были с Майклом, я подошел к бару с напитками и налил себе немного виски.
Я взревел:
— Тебе это так просто не пройдет! — Мой кулак опустился на стол с такой силой, что голографовизор подпрыгнул. Тадеуш ничего не ответил. — Ну?!
Я знал, что это нечестно. Я не задал вопроса, требуя ответа, не давая ему возможности что-то сказать.
— Да, сэр, мне это так не пройдет. Я знал это, когда докладывал вам. — Его лоб слегка поблескивал.
— Сколько?
— Виски? Несколько глотков.
Хорошо, что мои онемевшие ноги не давали мне возможности подняться с кресла. Я хлопнул рукой по подлокотнику:
— Стыд. Позор.
— Да, сэр. Все именно так, — дрожащим голосом промолвил он.
Я мрачно его оглядел. Живот подтянут, руки по швам. Вздохнув, я взял свой официальный бланк. Написать записку было минутным делом.
Заканчивай одеваться. Немедленно отправляйся на базу Флота «Потомак» и передай эту записку дежурному офицеру. На этот раз ты пройдешь через настоящую порку.
— Слушаюсь, сэр. — Он взял записку.
— По возвращении поставишь на место новую бутылку виски, купленную на твои собственные деньги.
— Слушаюсь, сэр.
— Доложите мне потом обо всем, мистер Ансельм. И мы поговорим. Свободны.
Он подчеркнуто четко козырнул, повернулся кругом и вышел.
Чем бы мы ни занимались этим утром, я едва что-то понимал. Как раз перед обедом Ансельм осторожно постучал в мою дверь.
— Гардемарин Ансельм докладывает о выполнении приказа, сэр. — Он мог бы ничего и не говорить. Все было видно по его походке и подавленному виду.
— Очень хорошо. На сегодня все, Дэнил. Тэд, садись или стой, как тебе удобнее.
Ансельм осторожно сел на стул, повернулся и привалился боком к спинке.
— Мне жаль, что возникла необходимость тебя выпороть. Я восхищен твоей смелостью при написании докладной записки. Ты вел себя достойно.
— Это был приказ.
— Но не было приказа пить.
— Я не мог... — Его глаза повлажнели. — Я не мог с собой справиться.
— Помоги мне понять, почему, — мягко спросил я.
— Я обязан отвечать?
— Нет, — смягчился я. — Я вправе наказать тебя за твои действия, но не вправе вторгаться в твои мысли.
Некоторое время было слышно только его дыхание.
— Вы никогда не мечтаете о том, чтобы вернуть прошлое?
— Когда я был моложе... — Я бы дорого заплатил за то, чтобы снова увидеть отца, идущего ко мне от ворот Академии. Вне всякого сомнения, отец любил меня, хотя на свой манер, и редко это показывал.
— Мне часто снится один сон. Это, сэр... Я знаю, что не смею просить, особенно сегодня, но... — Он сделал глотательное движение. — Не смейтесь надо мной. Я этого не выдержу.
— Не буду смеяться.
— Со мной это было с дюжину раз. Думаю, я нахожусь на вокзале высокоскоростной железной дороги. Стою на платформе. С моим отцом. И поезд вот-вот отойдет. — Молча я выкатился из-за стола. — Мы должны уехать вместе. Только он в вагоне, а я нет. Не знаю, почему. Я хочу войти, но двери закрываются. А потом... потом... — Он постарался овладеть собой. — Поезд трогается с места. Движется сначала медленно. Папа стоит у двери, печально смотря сквозь стекло. Я бегу рядом, стараясь запрыгнуть в вагон, чтобы поехать вместе с ним. Поезд идет быстрее и быстрее, пока я не начинаю отставать. А отец все смотрит на меня. Наконец поезд скрывается из глаз. Я остаюсь один. — Я был не в силах что-то сказать. — А потом я пробуждаюсь. И обычно плачу.
— Господи Боже!
— Вчера это снова мне снилось.
— И поэтому ты выпил моего виски.
— Да, сэр. Выпил.
— Ладно. Я знаю, что у тебя болит мягкое место. Завтра у тебя будет выходной.
— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас.
— Если выпьешь еще раз, то снова будешь выпорот. Все очень просто.
— Да, сэр.
Я поколебался, размышляя, как устранить причину его срывов.
— И вот еще строгий приказ: если это начнет тебе сниться снова, ты должен немедленно меня разбудить. Подтверди, что понял приказание.
— Приказ получен и понят, сэр. Если мне снова начнет это сниться, я должен вас разбудить.
— Свободен.
Я застегивал рубашку в ярко освещенном смотровом кабинете госпиталя Боланда.
— Итак?
— Все идет так хорошо, как и можно было ожидать, — довольным голосом промолвил доктор Кнорр.
Арлина притопнула ногой:
— Что это значит?
— Рана закрывается, инфекции нет.
— У него постоянно ужасные боли. Иногда вечерами... Я поежился. Это было мое тело, и я решал, рассказывать что-либо или нет.
— На самом деле это хороший знак. Нервные пучки не разорваны окончательно. — Кнорр раскинул руки в стороны: — И вы теперь работаете мускулами, которыми никогда не пользовались. Вообразите старый дом, не ремонтировавшийся много лет. И вы заменяете половину опорных брусьев. Во время этой работы будет немного шумно.
— Это глупейший...
— Ник, — одернула меня Арлина.
— Ладно. Может кто-нибудь из вас внятно мне все рассказать?
— Что, по-вашему, я должен вам сказать, господин Генеральный секретарь?
Я сделал глубокий вздох, потом еще один:
— Операция вернет мне ноги?
— Ситуация многообещающая, особенно с учетом : того, что у вас еще сохранилась чувствительность в паху. Я хочу, чтобы вы встретились с Дженили.
— Как скоро он может сюда прибыть?
— Это вам надо будет отправиться в Лунаполис.
Мена взорвало:
— Я парализован, и у меня много дел. Вызовите его сюда.
— Вряд ли это получится. — Он поднял руку, чтобы остановить мои возражения. — Все диагностическое оборудование находится в его клинике. Он не может переместить все сюда ради одного пациента.
Я перекатился со стола в кресло:
— Всего доброго.
— Ник, позволь ему...
— На выход, кресло. К вертолетной площадке. — И покатил к дверям.
Жена вздохнула и последовала за мною в холл. Карен Варне и ее помощники не отставали от нас ни на шаг.
— Почему ты это сделал? — спросила Арлина.
— Из-за его высокомерия. Этот паршивый, заносчивый, надутый...
— Стой, кресло, — скомандовала она. К моему удивлению, эта тележка ей повиновалась. — Ну, и чего ты этим добился, Ник? Один звонок в Лунаполис — и Дженили вообще откажется иметь с тобой дело.
— Я ему покажу. Я его уволю. Я сделаю ему...
Она наклонилась, чтобы опереться обеими руками о подлокотники моего кресла и посмотреть мне в лицо:
— Хватит.
— Я что-то делаю не так? — поперхнулся я.
— Да.
— У-у-у-х. Просто, понимаешь... Ненавижу врачей. — Однако перед моим взором возник образ доктора Убуру, чья манера обращения с пациентами не раз поднимала мой дух. А еще доктора Броса с «Порции», который принимал моего первого ребенка. — То есть большинство из них.
Арлина бросила на меня оценивающий взгляд и нежно чмокнула в нос.
— Организуй это для меня, дорогая, а? Я не хочу еще раз говорить с Кнорром.
— Хорошо, все сделаю.
— Полетели домой.
— Сейчас-сейчас. У меня приготовлен сюрприз.
— Карен не любит сюрпризов. Мы достигли чего-то вроде перемирия.
— Она знает.
Вертолет взлетел, едва мы только погрузились. Всего через несколько минут он сделал посадку на крыше здания.
— Что это за башня?..
— Франджи-4.
Это была одна из многих башен, что поднялись из руин Нижнего Нью-Йорка после ужасного восстания беспризорников. После опустошений, которые произвели здесь лазеры, я делал все возможное, чтобы сохранить прежнюю культуру. И, как я видел, вокруг каждой башни дома восстанавливались.
— Робби Боланд? Она кивнула:
— Ожидает к обеду.
Возможно, он хотел отметить поражение земельщиков на Ассамблее. Я бы не возражал против такого праздника.
Мы прошли к лифту. Как всегда, Карен послала охранников вперед. Одному богу известно, сколько жителей здания выставили из лифтов, чтобы обеспечить мою безопасность.
В полной боевой готовности секьюрити ввели нас в его апартаменты. Я настоял на том, чтобы они ждали в холле. С нами была только Карен.
— Добро пожаловать, сэр, — посторонился Боланд.
В гостиной склонились, чтобы поприветствовать меня, двое симпатичных молодых людей — Джаред Тенер и мой Филип.
— Привет, ребята. — Я протянул руку. Джаред пожал ее, а Фити крепко обнял меня. Я похлопал его по спине.
Мы начали с коктейлей.
— Что сказали врачи, папа?
— Не напоминай мне об этом, — скривился я.
— Ты достаточно хорошо чувствуешь себя для перелета?
— Если только мне не придется при этом танцевать. — Почему рядом с Фити у меня так полегчало на душе? Как я мог столько лет быть с ним в размолвке?
За обедом, потягивая вино, мы дружелюбно болтали о политике, спорте и о Флоте. Я едва ли не в первый раз видел своего сына вместе с Джаредом не у нас дома. Ладонь Джареда почти все время лежала на его руке. Я удивлялся, что меня от этого не коробит, как предполагал Филип. Если он любит всех без различия пола, увижу ли я когда-нибудь собственных внуков?
Я задумчиво наполнил свой бокал.
Он был моим единственным сыном. Был когда-то Нэйт, но он давно умер. И, возможно, я мог бы назвать : своими сыновьями многих молодых людей, которые, следуя за мной, нашли свою судьбу. Даже сейчас в моих руках были судьбы невинных парней. Дэнил Бевин, страстный борец за правду. Ансельм, принимающий мою жестокую опеку, чтобы спастись от позорного пристрастия. Юный Майкл, объятый отчаянием после безвременной кончины отца.
Если бы только я мог им предложить что-то большее! А я был всего лишь беспомощным, вздорным, больным стариком.
— Папа, отчего ты плачешь? — Филип поднялся и 1 поспешил ко мне вокруг стола.
— Оттого, что я становлюсь стариком. Оттого, что я выпил. Оттого, что я люблю тебя. — Я упал в его объятия.
Неспроста они дали мне вина немного больше обычного. Но через некоторое время в голове у меня посвежело. После десерта мы прошли в большую комнату с балконом и большими окнами, из которых открывался вид на восстановленный парк. Это зрелище мог выдержать только здоровый человек. Будучи молодым, я бывал в таких квартирах и чувствовал тогда только презрение к их обитателям.
Не зря говорят, что с годами к человеку приходит мудрость.
Настроение у нас было приподнятое. Я вспоминал свои лучшие годы на Флоте. Карен сидела тихо в уголке.
— Вы видели «Галактику», дядя Роб?
— Пока нет. Но я собираюсь слетать наверх.
Как сенатор и доверенное лицо Генсека Боланд без труда мог получить допуск.
— Мы могли бы побывать там вместе с отцом, если бы остановились на околоземной станции, — сказал Филип.
— И матерью, — едко заметила Арлина. — Вы всегда говорите так, будто Ник — единственный офицер Флота в семье.
— Ой! Извини, ма-а. — Филип слабо улыбнулся. Даже когда он был подростком, его деликатность не знала границ. — Ты была на его борту. Расскажи, о чем мы так мечтаем.
— Плавающий дворец. Не уверена, что мне все это понравилось.
— Меня это привело в ужас, — сказал я. — Роб, как мы вообще позволили Флоту такое натворить?
— В Адмиралтействе сами себе хозяева. Мы не можем контролировать все мелочи.
— Дьявол, — заметил Джаред, — и прячется в деталях. Я смерил его подозрительным взглядом, не уверенный, что это богохульство.
— Я где-то это читал, — покраснел он. Роб ободряюще похлопал его по плечу.
— Сэр, в вашем графике не значится прием адмиралтейского начальства? — спросил он меня.
— Со всеми — нет. Но кое с кем из них надо бы поговорить.
— Это шайка офицеров, которые не стесняются излагать свои взгляды. Их политика... устарела.
— Я знаком лишь с некоторыми.
— Они опасны. Мы не можем начать войну, чтобы вернуть обратно колонии. Любой человек, обладающий здравым смыслом, это понимает, но эти ребята, дай им волю, угрохали бы весь наш бюджет на экспансию Флота. Я хочу дать понять Адмиралтейству, что эти настроения ни для кого не тайна. — Роб говорил резко. — Чем скорее ты от таких людей избавишься, тем лучше. Я махнул рукой:
— Один-два дальних полета их успокоят.
— Тогда сделай это поскорее, — беспокойно добавил Боланд. — А то еще эти эко-террористы, еще твоя парализованность, еще эти горячие головы в Ассамблее...
— Роб, не гони волну. Я со всем разберусь.
В любом, случае мы могли рассчитывать на Флот. Деятельность его была крайне важна для наших отношений с колониями — доставляемые им грузы обеспечивали Землю всем необходимым. И Флот знал это. Офицеры гордились и считали большой честью, что на них лежит такая ответственность.
По пути обратно в Вашингтон я дремал в кресле, радуясь, что мы летим в большом реактивном самолете, а не в грохочущем вертолете. На душе у меня было спокойно и хорошо, и я сидел, прикрыв глаза и вытянув ноги.
Оказавшись наконец дома, я стал готовиться ко сну, но в последний момент, уже собравшись перелезать из кресла в кровать, вспомнил, что не пожелал доброй ночи Майклу. Тот был уже полусонным, но если его и возмутило мое позднее вторжение, то он никак этого не показал.
Благодарный ему за это, я вернулся к себе, переполз на кровать. Потом привалился к Арлине, наслаждаясь теплом ее тела, и погрузился в сон.
Вентурские горы поражали взор. На необжитом западном континенте планеты Надежда там и сям виднелись блистающие пики. Дерек даже вспотел от удовольствия, когда мы пробирались через кусты и валежник на другую сторону горной лощины. Перед нами блестел ледник, который был нашей целью.
— Наперегонки, сэр?
Я был капитаном, а он — простым гардемарином, но в этом замечательном отпуске мы забыли о субординации.
— Не валяй дурака. Посмотри-ка. — Я показал на крутой склон холма.
Как только он повернул голову, я рванул вперед, так что ветви захлестали по лицу.
— Эй! Погоди! — И он припустил следом за мной.
Я несся вниз по склону, рубаха вырвалась из брюк и колотила по бедрам. Я боялся оглянуться назад. Гардемарин меня настигал.
— Ник?
Я почти победил его. Цель была близка. Я, задыхаясь, несся по высокой траве. Передо мной мелькнула низкая ветвь, и я нырнул под нее...
— Ники?
— Сделал тебя, гард! — Я едва мог выговорить хоть слово. — Кто последний...
Я проснулся, сердце у меня бешено стучало.
— Дорогой, ты о чем-то кричал. Ночной кошмар? Нет! Кошмаром было пробуждение. Я приник к жене, как утопающий к спасательному плоту, прижавшись головой к ее груди.
Прошел не один час, прежде чем я смог наконец заснуть, успокоенный мягкими поглаживаниями ее ладони.

Часть вторая
Сентябрь, год 2241-й от Рождества Христова

11.

— Ты будешь вести себя прилично?
— Да, сэр, — недовольно проговорил Майкл.
— Итак, чего я от тебя жду? — Я выкатился из-за стола. У него округлились глаза:
— Вы знаете, я не могу помнить обо всем.
— Предложу кое-что для начала. Будь вежливым с Арлиной, когда меня нет. Выполняй физические упражнения с мистером Ансельмом. Каждый день принимай душ.
— Почему вы все время что-то от меня требуете? Я и так стараюсь не доставлять вам неприятностей.
— Ты хорошо себя вел последние несколько дней. Я горжусь тобой.
— Когда вы вернетесь, мистер Кэрр уедет.
— Ему надо возвращаться к своим делам. Мы еще его увидим. — Корабль Дерека не должен был отправиться в полет раньше, чем через месяц.
— Почему мне нельзя с вами?
— Фити нужно, чтобы мы были с ним вдвоем. Не знаю, почему. Я буду звонить каждый день.
— Да-а. — Я поглядел выжидающе, и он добавил: — Да, сэр.
Это еще давалось ему с трудом. Хотя с каждым днем общения с Дереком Майкл все больше вылезал из своей скорлупы и прилагал значительные усилия, чтобы радовать меня.
Я спросил Дерека, почему.
— Не все мои рассказы об Алексе, — улыбнулся тот. — Некоторые — и о тебе.
Непостижимо.
— Скажи Филипу, что я готов. — Я набрал номер. — Дэнил? — Через минуту кадет в спортивном костюме уже стоял на пороге. Словно ждал на лестнице. — Где мои веши?
— В вертолете, сэр. — Бевин, как глупый мальчишка, улыбался до ушей. Как и было велено, он оделся в гражданскую одежду, чтобы не привлекать ко мне лишнего внимания.
— Тогда в чем проблема? — Я старался говорить строго.
— Ни в чем, сэр. Я просто счастлив.
На вертолетной площадке Карен Барнс ненадолго остановила мое кресло. Голос ее звучал холодно:
— Господин Генеральный секретарь, я снова протестую.
— Принято. Я буду давать о себе знать хотя бы раз в день и звонить в чрезвычайных ситуациях. — Как будто от этого будет какая-то польза.
— Мы будем следить за вашим автоответчиком.
— Очень хорошо.
Фити и Джаред Тенер с вещами шагали к вертолету. Арлина шла рядом с Филипом, рука об руку.
— Дорогая, ты не знаешь, куда они меня везут?
— Не спрашивай.
— Значит, ты знаешь.
— Мы с Филипом немного поговорили. — Она крепко его обняла. — Береги отца.
— Обязательно, мама. — И он стал помогать Джареду грузить наше снаряжение.
— Я не знал, что брать с собой. — В моем тоне был скрыт упрек.
— Филип все знает, — твердым голосом сказала Арлина.
— Это мой вертолет, — прорычал я.
— Обернись-ка, дорогой.
Я посмотрел назад. Вертолет был меньше моего обычного и выглядел более старым.
— Я арендовал его, — объяснил Фити.
— А где ты взял деньги? — Не думаю, что ему в Совете по защите окружающей среды много платили, они свои финансы расходовать не спешили.
— Мне прислала перевод бабушка Сандерс. — Он выглядел беззаботным. — Говорю тебе, папа, это очень важно.
Мы попрощались и взлетели.
Мое кресло было привязано к переднему сиденью, между Джаредом и кадетом. Я старался сохранять спокойствие. Фити был знающим пилотом, я сам его учил.
Я взглянул на компас:
— А теперь-то ты мне скажешь?
— Скоро, папа. — Мы летели на запад. — Я думал, что ты ее все-таки возьмешь.
— Маму? О, ты имеешь в виду Карен. — Я пожал плечами. — Ты не можешь винить ее за то, что она старается хорошо делать свою работу. — Я на мгновение задумался. — Ты мне кое о чем напомнил. — Я потянулся к приборной доске и выключил автоответчик.
Фити вскинул брови.
— В противном случае они будут следить за нами, — объяснил я. — А ты вроде хотел конфиденциальности. — Если Карен отследит наш автоответчик, вскоре за нами кто-то полетит, а потом и установят открытое наблюдение.
— Зачем их сердить?
— Это будет мой бунт.
На некоторое время это его успокоило.
На заднем сиденье Джаред оживленно болтал с Дэнилом о компьютерах, видеосимуляторах и голографосетях. Сначала кадет держался сдержанно, как и положено в беседе с гражданскими. Но потом его увлек энтузиазм Джареда, и они стали наперебой что-то друг другу рассказывать.
Я задремал.
— Папа, мы на месте. — Двигатели остановились.
— Как быстро.
— Ты проспал три часа.
Я огляделся.
— Где это мы?
— К югу от Лоренса, в Канзасе. — Он выскочил, огляделся, открыл пошире дверцу. Сказал Джареду: — Помоги мне с креслом, дорогой.
Мальчики выволокли каталку на пыльную землю. Фити, чтобы приободрить, успокаивающе похлопал меня по спине. Неужели я выгляжу таким старым, трясущимся от немощи?
— А теперь что?
Он вытащил солнцезащитные тенты, установил один зонтик над моим креслом, а остальные рядом.
— Посмотри-ка, папа.
На что? Остов фермы с провалившейся крышей устало наклонился к земле. Изгородь с торчащими прутьями еще стояла почти по всей своей длине, но за ней все заросло сорняками. За домом приземистая половина силосной башни зло смотрела в низкое небо.
Филип зачем-то меня сюда привез. И моей задачей было разобраться, зачем, но мне ничего не приходило в голову.
— Сынок, это всего лишь брошенная ферма. В американской глубинке таких было полно.
— Давайте посидим на крылечке. — Он шагнул вперед. Бевин и Джаред, толкая кресло, повезли меня за ним. Фити, свесив ноги вниз, сел на пол под разломанными перилами. Я подкатился настолько близко, насколько позволяли ступеньки.
Я поежился:
— Холодновато.
— Скоро поднимется ветер. Пока еще утро. Я тебя накрою.
Я взглянул на тент. Надо бы чем-то накрыться.
— Я не боюсь ветерка.
Он улыбнулся и ничего не сказал, продолжая умиротворенно сидеть. Немного заскучав, я стал осматриваться. Кадет шаркал ногами по пыли.
Дом был когда-то покрашен светло-зеленой краской, которая почти везде выцвела до серого цвета. Над крыльцом виднелся нарисованный несущийся зверь.
— Последними владельцами были Уоттерсоны. Дженис и Том. Они купили все это у ее отца в 2199-м.
Сорок два года назад. Я пожал плечами:
— Ну, и?
— Это место принадлежало их семье два с половиной столетия, папа.
— Филип, не будь таким таинственным. Если тебе есть что сказать...
— Когда ты перестал мне доверять? — резко спросил он.
Почему я согласился на это путешествие, если не верю в своего сына?
— Прости.
— Они выращивали сорго, пшеницу, кукурузу. Иногда бобы. Отца Дженис звали Роландом. Роланд Китнер. Друзья звали его Ролло. Он занимался здесь фермерством вместе со своим отцом. Его университет был тоже здесь, в трех милях по дороге.
Я послушно посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел.
— Дженис умерла несколько лет назад. Тогда она уже была вдовой. Джаред, подкати кресло папы, чтобы он мог увидеть амбар.
Подавив раздражение, я позволил Тенеру переместить меня и сердито оглядел коровник.
— Она овдовела в 2212-м, когда Том Уоттерсон пустил себе пулю в лоб в этом сарае. Их детям было семь и девять лет. Старшая девочка...
Достаточно.
— Сынок, зачем ты мне все это рассказываешь? — Ветер шевелил мне волосы.
— Я все это воспринимаю как свое, ты скоро поймешь. С тобой это единственный способ.
— Не говори со мной снисходительно! — прорычал я.
— Сиди тихо и слушай! — Я даже открыл рот от удивления. — Я обеспечил все в нашей экспедиции. Ты должен дать мне шанс.
— Я заплачу за вертолет.
— Не заплатишь!
Мы воззрились друг на друга в безмолвной ярости.
Джаред кашлянул.
— Пожалуйста... — Он посмотрел на нас поочередно.
— Продолжай, Филип, — мрачно промолвил я.
— Сперва Национальный банк Ирвингтона дал ссуду под залог урожая, затем — Фермерский банк. Цены на пшеницу подскочили до небес, но по каким-то причинам Уоттерсоны не могли хранить урожай. Сначала им не дали ссуду в 2208-м. Все говорили об этом.
— И они потеряли свою ферму. Давай дальше.
— Не в первый год. Вплоть до 2212 года они ухаживали за каждым колоском, который только могли вырастить! — Он в сердцах выдернул пучок травы, торчавшей из щели в полу.
— Мне очень жаль их, но это было двадцать девять лет назад.
— Да. — Я вздрогнул, мне показалось, что он произносит давным-давно слышанные мною речи. Я вспомнил отца, в Кардиффе. — Дело не только в Уоттерсонах, сэр. Сколько американских фермеров разорилось в 2212-м?
Достал меня этот маленький пыльный дьявол.
— Понятия не имею, — огрызнулся я.
— Шесть тысяч двести двенадцать, согласно официальным данным.
— Откуда ты все это узнал? — Я махнул рукой в сторону дома, амбара, полей.
— Изучил, — горько промолвил Филип. — А скольким было отказано в прошлом году?
— Спроси моего сельскохозяйственного министра. Тысяче ста четырнадцати. Не так много, особенно в процентном отношении. Но больше отказывать почти некому. Ты разве не знал, что когда-то Америка была всемирной житницей?
Да, я это знал. Но для этого и существовали наши колонии. Я посмотрел вверх в темнеющее небо:
— Времена меняются.
— Да! — Он резко встал. — Лучше посадим тебя в вертолет. — Он без промедления развернул мое кресло и покатил по дорожке.
Через несколько секунд я порадовался, что он это сделал. Ветер становился пронизывающим. Над головой собирались тучи. Пыль взвивалась над землей.
— Помогите мне закрыть воздухозаборники! — Филипу пришлось кричать, чтобы его услышали.
Дэнил бросился помогать. Ловко, как обезьянка, он поднялся по стенке вертолета и помог Фити закрепить чехлы.
— Пожалуйста, Господи! — Джаред говорил тихо, почти у моего уха. — Не торнадо. Не сегодня. — Он затрясся.
— Напугался, сынок?
— Нет. Да. — Его ладонь нашла мою руку. — Предполагалось, что поводов для беспокойства не будет. Это выбивает меня из колеи.
— Все с нами будет в порядке, — грубовато сказал я. Распахнулась дверца, и раздался рев. Фити и Дэнил заскочили в вертолет. Кадет выглядел счастливым:
— Ну и ветер!
— Похоже, пыльная буря, — крикнул Филип, — кроме ежедневного дождя. — Словно услышав его слова, в окно ударили несколько капель. — Ты понимаешь, что ничего, кроме сорняков, у Дженис и Тома не вырастало. Каждый колосок, как только он достаточно вырастал, сметало ветром. Количество осадков выросло до тридцати двух дюймов в год. Все зерно вымывало. Поля превратились в море грязи и сорняков. Если хочешь, я тебе покажу все через час. Только думаю, мне придется тебя нести.
— Мы должны оставаться здесь еще час?
— Я не могу сейчас лететь, папа.
Вокруг нас выл ветер и бил в окна. Незакрепленные лопасти вертолета быстро вращались. Джаред застонал. По обшивке заколотил град. Я сказал жестко:
— Пусть Дэнил сядет впереди меня. — Вздрогнув, Фити посторонился и пересел назад к Джареду. Я надеялся, что это как-то поможет.
Позже ветер стих, и мы взлетели с сырого поля. Филип громко, чтобы перекричать шум двигателей, оказал:
— Обрати внимание на пейзажи, папа. Когда-то это были самые плодородные земли на планете. — Он услужливо накренил машину, чтобы можно было лучше видеть изрытую оврагами местность.
Я вцепился в подлокотники.
— Куда теперь? — День клонился к вечеру.
— Я заказал нам номера во Флориде.
— Класс! — Бевин подпрыгнул на сиденье.
— Кадет!
Он подчинился и сел на место. Ворча, я затянул ремни.
— Где, черт побери, вы изволили быть, господин Генеральный секретарь? — жестко спросила Карен.
Я скривился в мобильник. Мне хотелось говорить извиняющимся тоном, но ее манера просто вывела меня из себя.
— Далеко, — холодно промолвил я.
— Я вижу, вы у побережья в районе Тампы, — похвасталась она.
— Очень хорошо, в следующий раз вообще звонить не буду.
— Если вас узнали...
— Пустяки. Собиратели автографов, а больше никого. — Я не пытался скрыть свой сарказм. Нас без проблем поселили в отеле. Конечно, я сидел в вертолете, пока Филип все устраивал.
— Понимаю, почему Тилниц ушел в отставку.
— С меня достаточно. — И я отключился. Я позвонил, как обещал, — но не для того, чтобы встретиться с такой наглостью. Мои это дела или ее?
Кипя от возмущения, я набрал номер Арлины и стал ждать.
— Привет, дорогая.
— У нас все в порядке. Как там у вас дела?
— Один Господь Бог знает, чего добивается Филип. Если он ждет, что я начну пускать нюни по поводу гниющей фермы...
— Думаю, он знает тебя лучше, — сухо проговорила она.
— Хм-м-м. — Я переменил тему: — Гардемарин ведет себя подобающим образом?
— Полагаю. Я не устраивала проверок.
— Я дал ему задания. Смотри, чтобы он не бездельничал, ладно?
— Приглашу его вечером поужинать.
— Нечего его баловать. А как там Майкл?
— Немного надулся после вашего отлета. Я нашла для него работу в сарае.
— Он не отказывался?
— Так, немного, — холодно проговорила она.
Я усмехнулся. Старый «морской волк» Арлина, привыкшая командовать гардемаринами на корабле, вряд ли станет особенно церемониться с тинэйджером. Майкл получит хороший урок.
— Мойра не возражает?
— Она попросила найти что-то и для Карлы. Ник, некоторым людям все-таки не следует быть родителями.
— Не надо поднимать этот вопрос. — Во время пребывания на посту Генсека Кана Закон о лицензировании был почти провален земельщиками. Их постигла неудача, но мои с Арлиной позиции по этому вопросу были диаметрально противоположными.
— Мне едва не жаль, что Фити больше не юноша, — с сожалением промолвила она. — Он бы подал Майклу пример.
— Он был хорошим парнишкой, — сказал я и нехотя добавил: — И по-прежнему такой.
Но в ее голове все еще была Мойра Тамарова:
— До конфликта не дошло. Мы его заставили. Мы еще немного поболтали и отключились.
Утром мы с ребятами завтракали в ресторане отеля. Один из посетителей вперил в меня взор и сказал своей жене:
— Он выглядит точь-в-точь, как Генсек. Конечно, они понимали, что глава правительства никак не может провести ночь в таком занюханном отеле, и мое сходство с Генсеком просто совпадение. Меня все это искренне развеселило.
По пути к вертолету Бевин набрал пригоршню камешков и стал бросать их вдаль один за другим.
— Кадет... — предупреждающе рыкнул я.
— Почему не позволить ему поиграть? —  вступился за него Фити.
— Потому что... — Я стал искать причину, но не нашел. — Продолжай, Дэнил.
Сам виноват, что вытащил его из Академии. У него не было даже наставника вроде гардемарина. Я хмыкнул. Гардемарина вроде Ансельма. Я резко спросил Бевина:
— Ты когда-нибудь пробовал спиртное? Глаза у Дэнила расширились:
— Нет, сэр. Это запрещено.
Наши вещи были уложены, и мы поднялись на борт. Закрываясь от безжалостного солнца, я спросил:
— А теперь куда?
— Несколько миль на юг.
Под нами через широкий залив тянулась незаконченная дамба. Филип снизился и сделал вираж, чтобы мне было лучше видно.
— Отлично. Я все видел. Где мы сядем?
— Здесь. — Мы стали снижаться. Когда лопасти перестали вращаться, Филип открыл дверцу.
Воздух был как недопеченный кирпич: горячий, тяжелый, неподатливый.
— И люди живут в таком климате?
— Сейчас хуже, чем обычно.
Я закатил глаза в предчувствии лекции, которая должна была тронуть меня до глубины души:
— Ну, рассказывай.
— Мы у въезда на мост через залив Тампа. Дамбу начали строить как дорогу внутри штата от Тампы до Санкт-Петербурга. Давай мы тебя в кресле прокатим.
Дэнил тут же подскочил и молча взялся за мое транспортное средство.
— Полегче, приятель, — подошел Джаред. Держа кресло с двух сторон, они опустили его на землю. — Позвольте мне помочь вам, сэр. — С удивившим меня изяществом Джаред помог мне перебраться в кресло. Неожиданно он достал носовой платок и вытер мне брови. — Вам нужен зонтик. — Развернул его надо мной.
Фити смотрел на нас с улыбкой. Я спросил сына:
— И что я, по-вашему, должен делать?
— Прокатиться по дороге.
— А если на меня наедет машина?
— Это исключено. — Его голос звучал печально. — Дорога закрыта двадцать лет назад.
— Почему?
— Прикажи креслу ехать на юг. Гроша ломаного...
— Кресло, на юг. По дороге.
Бетонка была вся в щербинах и трещинах. Мы огибали большие дыры, проезжали по проросшей траве. Филип рысью бежал за нами.
— Приливы, папа. Вода поднимается...
— На два запятая семь десятых фута. — Журналы все время склоняли эти цифры.
— Нет, сэр, так только в последние сорок лет. — Он вздохнул. — А мосту — сто семьдесят. Добавь еще фут с половиной.
— Помедленнее, кресло. — Если я не буду осторожен, у Фити случится сердечный приступ. — Наверное, они строили с расчетом на пять футов выше уровня моря?
— Больше этого. Они в своем двадцатом веке не были идиотами. Штормы поднимают волны выше, папа.
— Стоп, кресло. — Сын оперся о подлокотник, я похлопал его по руке, чтобы он продолжал. — Передохни. Прости, я увлекся.
— Сто лет назад во время высоких приливов вода стала перетекать через дамбу. Дорожные рабочие устраняли повреждения.
— Встань в моей тени.
— Да, сэр. Через некоторое время вода снова портила дорогу. Мы ее восстанавливали. То есть старое американское правительство, оно тогда еще было независимым. Два миллиарда их долларов. Через пятнадцать лет вода снова начала заливать дамбу. Никто не предполагал, что приливы будут возрастать так быстро. Видишь, там? Это рыбацкий причал. Можно на него заехать, припарковать машину и ловить рыбу в любое время дня и ночи.
— Почему же там никто не ловит? Он как-то странно на меня посмотрел:
— Папа, сюда же не добраться. Дорогу заливает в тринадцати местах.
— Ох. — Я почувствовал себя идиотом.
— Посмотри на мост.
— Я его видел.
— Нет, посмотри как следует.
Я взглянул на огромный пролет вдали. Элегантные, стройные опоры поднимались к небесам. Дамба тянулась на много миль, прижимаясь к поверхности воды, пока не достигала моста.
— Это бесподобно.
— И бесподобно дорого. Я пожал плечами.
— Жаль. — Я вытер лицо. В вертолете, по крайней мере, был кондиционер.
— Хочешь посмотреть поближе?
— Да.
— Мы можем туда добраться. Мост стоит сам по себе. Думаю, мы сможем сделать фокус и посадить вертолет между опорами моста.
Тяжелые тросы, огромные опоры, несколько чаек. Кроме нас, ни души не видно.
— В лучшие времена по этой дамбе проезжало девяносто миллионов автомобилей в год. Генсек Бон Уолтерс ассигновал огромные суммы на углубление залива. Видишь те камни? Они служили волноломом.
— Нас обвели вокруг пальца?
— Тебя это так заботит, папа?
— Да, это была пустая трата огромных ресурсов. Будь моя воля, я бы не позволил так бросаться деньгами.
— Папа, девяносто миллионов автомобилей. Даже если сделать скидку в несколько раз, все равно несколько миллионов человек не могут пересечь залив.
— А разве нет нового моста?
— Есть, но он такой... — Филип даже сморщился. Солнце жарило так, что я готов был вот-вот вскипеть.
— Что-нибудь еще, сынок?
— Полагаю, нет, — мрачно промолвил он. — Поговорим мы за ужином.
Через несколько минут мы взлетели. Я наслаждался благословенной прохладой.
Мы полетели на север. Где-то в Каролине сын посадил вертолет. Ресторан оказался достаточно хорош. Филип сунул руку в карман и дал Джареду и Дэнилу денег.
— Мне надо поговорить с отцом наедине. — И двое молодых людей пересели за другой стол.
Некоторое время Филип наблюдал, как я ковыряюсь вилкой в соевой котлете и рисе.
— Папа, ты знаешь, о чем пойдет речь?
— Мир катится в ад. — Больше мне ничего в голову не приходило.
— А еще?
— Твои друзья-лунатики устроили тебе хорошее промывание мозгов.
Его пальцы крепко сжали стакан:
— Это все?
— Что я должен сказать, по-твоему?
— Извини меня.
К нам подошла женщина в облегающем пурпурном спортивном костюме, в темных очках и спросила:
— А вы случайно не Генеральный секретарь? Я выпучил глаза.
— Разумеется. — Мой голос аж зазвенел от сарказма.
— Ну-ну. — Она со смешком отошла. Филип усмехнулся:
— Чертовски правдиво!
— Не богохульствуй! — Но это сняло напряжение между нами. Я подцепил вилкой риса. — Фити, я не идиот. Ты показываешь мне экологические бедствия. Не знаю, почему. Ты что, хочешь, чтобы у меня изменились настроения?
— Чтобы изменилась политика. Радикально, диаметрально, фундаментально. У нас немного времени.
— До чего?
— До того, как планета станет непригодной для жизни.
— Планета выживет. — Я старался говорить непринужденно. — Если дело зайдет слишком далеко, останется эмиграция. Погрузимся на ковчег.
Он железной хваткой взял меня за руку:
— Будь серьезен. Хоть раз в жизни не уходи от разговора.
Я попытался высвободиться, но у меня ничего не вышло.
— Отпусти мое запястье! — ледяным голосом потребовал я.
— Ответь мне!
— Отпусти! — Наконец я высвободился. — С меня хватит, парень. Я отправляюсь домой. — Я развернул кресло.
— Ты обещал мне три дня.
Я повернулся к выходу из ресторана.
— Больше нисколько.
Он положил ладонь мне на плечо. Был бы я помоложе... Нет, не будь я хотя бы связан по рукам и ногам этим проклятым креслом...
Филип догнал меня у дверей:
— Прости.
— С дороги!
Он посторонился. Я проехал мимо. Надо будет найти воздушное такси или позвонить Карен Варне. От Фити я не зависел. Пока не зависел.
Он поймал меня перед входом в ресторан.
— Сэр, я прошу извинения. Серьезно. — Он присел на одно колено, чтобы сравняться со мной. — Я больше никогда не буду вас удерживать.
Меня трясло:
— Был бы ты мальчишкой, я бы...
— Я дам тебе возможность выпороть меня и сейчас, если ты после простишь.
На меня словно плеснули ледяной водой. Я закрыл глаза, постарался унять сердцебиение:
— О, Филип.
— Я вот-вот лишусь рассудка. Держи меня.
Я так и сделал — обнял его. Чувствовалось, как его трясет.
Когда мы успокоились, я неуклюже похлопал сына по спине.
— Папа, я хотел свозить тебя еще в два места. Я вздохнул:
— Хорошо. — Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы это сказать.
— Но если ты уважаешь меня так же, как я тебя, ты должен дать мне ответ. Почему ты не обращаешь внимание на экологические проблемы? Почему ты даже не хочешь их обсуждать?
— Сынок, я... Он поднял руку:
— Нет. Или правда, или ничего.
Я вырастил сына, который сделался очень трудным человеком.
На залитой палящим солнцем автостоянке я сел и задумался. «Зеленые» все как один были людьми, скажем, с изрядными проблемами. Они выступали против воли Бога и хотели по-своему переустроить Землю. Но это было еще не все. Я не мог понять, почему пообещал сыну это обсуждать. Стыдиться мне было нечего.
— Филип, ты веришь в Бога?
— Да, сэр. Хотя и другим образом, нежели ты.
Я не очень хорошо понял, что это значит, но пусть будет как будет.
— Для меня он — сердцевина моей жизни, как бы плохо я ни действовал.
— Знаю.
— Он сотворил этот мир за семь дней. Не знаю, как и сколько длились эти дни. Я все же принимаю физику и геологию. — Я улыбнулся. — И палеонтологию. — Отец учил меня, что нам надо стараться узнать как можно больше. Он принимал эти науки, а следовательно, и я. — Это — Его мир. Я верю в это всей моей душой. Но... рано или поздно нашему миру придет конец.
— Ты говоришь об Апокалипсисе?
— А о чем еще? Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог... И Он показал, послав оное через Ангела Своего... Филип, разве ты не видишь, какой самонадеянностью было бы пытаться изменить Его мир?
— Мы уже его изменили.
— Но это был не преднамеренный акт, не имевший целью изменить мир. По-твоему, получается, что мы здесь потому, что обещанное Им ложно. Что мы должны сохранить этот мир для бесчисленных грядущих поколений.
— Но мы и правда должны!
— Это Его дело, а не наше.
— Все мы слуги Его...
— Нет, мы наследники и владельцы данного Им. Господь Бог дал нам эту Землю, чтобы мы делали на ней все по нашему желанию, — жарко проговорил я. — Я унаследую их землю и дам вам ее во владение — землю, благоухающую молоком и медом. Вот мы и владеем.
Он склонился над моим креслом:
— И ты, отец, позволишь Земле низвергнуться в ад ради какой-то бездумной теологии?
— Я должен дать тебе пощечину, — жестко вымолвил я. Филип кивнул, не отстраняясь.
Я отвернулся — точнее, попытался отвернуться:
— Если ты не понимаешь, я ничего не могу с тобой поделать.
Его голос был безрадостным:
— Мы продолжим делать все по моему плану. Возможно...
— Да?
— Ты спросил, верю ли я. Вечером я опущусь на колени, как мы делали, когда я был маленьким. Я буду молиться о чуде.
— Не богохульствуй. — Но в сердце у меня было иное.
— Мы около Равенсбурга. Я напряг слух.
— Долина на юге Баварии, у подножий Альп. Сюда ездят туристы со всего мира.
— А теперь морские приливы...
— Пожалуйста, не остри. Эти горы... — показал он на высившиеся под нами громады, — больше двенадцати тысяч футов высотой.
Вдали вспыхнул свет.
Мрачные поля, коричневая трава, зловоние. Дорога, вьющаяся по долине.
— Это подъемник. Для лыжников. Немного снега здесь все еще бывает, но недостаточно, чтобы горнолыжный бизнес приносил прибыль.
— Мне прекрасно известно о мировом потеплении. Но таскать меня по всей планете для...
— Мы здесь не для этого. Чувствуешь запах?
— Да, вроде как густым... — Я фыркнул. — Похоже на болото.
— Древесная гниль. Пошли. — Он повернул мое кресло. — Джаред, не прогуляешься с нами? Ты тоже, Дэнил. Возьмите противогазы.
— Зачем это? — спросил я.
— Здесь становится все хуже. — Мы вылезли из вертолета на дорогу.
День стоял приятный, хотя окрестные виды были бы более величавыми, если бы солнце могло пробиться сквозь густые облака. Зонтики от солнца мы с собой не взяли: отсутствовать предполагали недолго, а по прогнозам синоптиков, гамма-излучение должно было слабеть.
Дорога оказалась мощеная, но, судя по всему, машин здесь не видели много лет: из трещин и выбоин торчали травинки.
Фити шел сбоку от меня.
— Этот город жил в течение двух тысяч лет. Первыми туристами были древние римляне.
Дэнил покосился на холмы:
— Деревьев здесь нет.
— Очень мало.
— Всемирное потепление не убивает деревья, — сказал я.
— Нет, папа. Убивают кислотные дожди и химические выбросы.
— Они под контролем. Мы сократили выбросы на тридцать...
— Ничего мы не сократили. Уменьшилась скорость их нарастания. А это не совсем одно и то же. Деревья начали гибнуть в таких количествах семьдесят лет назад. Тогда бургомистром был Манфред Рольф. Он жил у реки, в... не важно, ты сам скоро увидишь.
Воздух был очень влажным, но пока терпимым. Высокогорье имеет свои преимущества. Пока Филип катил меня мимо древних построек с живописными мансардными крышами, я позволил себе немного расслабиться. Никого не было видно.
— Что, город покинут жителями?
— Старик Манфред был тяжелым человеком. Густые брови, непростой характер. Дом, в котором он жил, принадлежал его деду, а до этого — деду деда. Он был построен после Последней войны.
— Он тоже застрелился в амбаре?
— Прошу тебя, папа. Я правда тебя умоляю. Не надо больше.
— Прости. — Я почувствовал запоздалое раскаяние. Кресло катилось мимо редких кустиков, пропитанных влагой полей, развалин домов, которые могли быть некогда складами.
— Он умер в своей постели, как и следует человеку. До того как стать мэром, он был компьютерщиком. Очень хорошим для тех лет.
Я старался помалкивать. Рано или поздно Филип перейдет к сути дела.
— Городские дела тогда не требовали много времени. Единственным бизнесом был туризм, то есть отели и рестораны, что стояли поблизости от площади.
Дэнил остановился, чтобы поднять несколько камешков. Дорога впереди делала поворот.
— Ты слышишь шум реки? Сейчас мы ее увидим. Все здешние поселения начинались с мельниц. Влажная земля была плодородной.
У реки бетонное покрытие дороги сменилось галечником. Поток прокладывал себе путь среди больших круглых камней, и через него был перекинут временный, неказистый, металлический, пешеходный мостик. Фити толкнул мое кресло и покатил его по переправе:
— Это дом Манфреда.
— Где?
— Эти вот развалины. Наводнение девяносто девятого года было самым большим в истории. К тому времени все дома в низине были снесены, люди перебрались повыше.
Я зло смотрел на торчавшие из воды камни. Наводнения долго нас донимали. Еще со времен Ноя.
Дорога впереди резко поворачивала. Фити прибавил шагу, толкая мое кресло. Мы минули поворот.
— Последним бургомистром был Герман Рольф. Внук Манфреда, как это часто бывает. Он жил со своей женой...
У меня перехватило дыхание.
Перед нашими глазами предстала картина ужасных разрушений. Повсюду лежали остатки стен, дверей, окон. Поваленные деревья торчали в разные стороны.
— Это ураганы? Торнадо?
— Нет, папа. Наводнения. Понимаешь, эти горы когда-то были сплошь покрыты деревьями. Промышленные загрязнения убили их, а ведь именно их корни забирали влагу для листьев. И наводнения с каждым годом делались все сильнее.
— Что ж, один город...
— Это не один город, папа. Бедствие пронеслось по всей Центральной Европе.
Я заерзал, наконец найдя что сказать:
— А возьмем Балканы. В кои-то веки экономика там стала конкурентоспособной.
Добыча каменного угля выросла, производство стали увеличилось едва ли не с нуля до чудовищного уровня. А производство современных чипов в Дрездене было символом процветания Европы в новые времена.
— И смертность от рака легких, — присовокупил он, — возросла на тридцать семь процентов. Несмотря на новейшие препараты.
— Это происходит повсеместно, — возразил я и, пораженный ужасом, осознал, что сказал. Среди камней моей уверенности потекли ручейки сомнения.
Словно прочитав мои мысли, Фити ласково похлопал меня по плечу.
Мы продолжили путь по камням. Упало несколько дождевых капель.
— Герман Рольф жил там, над рекой. Когда он женился, ему было шестьдесят лет, а ей девятнадцать. Они искренне любили друг друга.
— Стоп, кресло, — Я посмотрел через плечо. — Сынок, откуда ты все это узнал?
Он наклонился ко мне:
— Это то, чем я занимаюсь, папа, — спокойно объяснил он. — Это моя собственная программа — я ведь не все время анализирую статистические данные Уинстеда. Я провожу исследования для Совета по защите окружающей среды. Цель их — показать человечеству, что оно стоит перед лицом катастрофы. Многие ребята из нашего пиар-отдела занимаются тем же. Все мои рассказы абсолютно правдивы.
Он говорил настолько проникновенно, что мне захотелось его обнять. Конечно же, правдивы! Это же рассказы моего Фити, которого я воспитал.
— Я говорю с выжившими, с потомками тех людей, — продолжал он. — Нахожу фотографии, читаю старые записи. Это намного интереснее, чем заниматься статистикой.
— Ты многое можешь, когда задашься некоей целью.
Дождь становился все сильнее. Я поплотнее запахнул куртку.
— В большинстве случаев. — Он и не думал лукавить. — Фрау Рольф звали Марлена. Она ангельски играла на пианино. Училась с пяти лет. Детей у них не было, но они все надеялись, несмотря на разницу в возрасте.
Вдруг меня словно ударило:
— Что с ним случилось?
— Они прожили вместе шесть лет. Весной 2219-го бургомистр Рольф участвовал в конференции в Берлине. В тот год шли очень сильные дожди. Большая часть Европы была затоплена. — Он посмотрел на хмурое небо, — унылые горы со зловещими вспышками над ними. — Нам и в самом деле надо идти.
— Заканчивай. — После насмешек с моей стороны я чувствовал себя перед ним должником.
— Что тут сказать? По горам пронеслась ужасная буря. Мобильники отключились, и он спешил домой. Через три дня, после того как откопали их дом, под кроватью была найдена Марлена, вцепившаяся в фарфоровую куклу. Она утонула в грязи.
— Господи Иисусе.
— Аминь. Это свело его с ума. Он все еще жив, в доме призрения в Мюнхене. Я могу свозить тебя его посмотреть, если ты хочешь.
— Нет. Пожалуйста, нет.
Бевин украдкой смахнул с глаз слезу. На плечо ему как бы случайно легла рука Джареда.
Послышались отдаленные раскаты грома.
— После 2219-го мэр здесь был не нужен. Никто не хотел ничего восстанавливать. Папа, это были деревья. Высокие столбы без листьев стояли рядами, миля за милей подобно призрачным часовым сотворенного Им мира. Молодые побеги боролись за жизнь, но быстро погибали. Когда ветер дует с определенной стороны... — Его голос налился яростью. — Жаль, что я не могу тебе показать. Сегодня нам противогазы не нужны.
— Я верю тебе. — Я едва мог слышать собственные слова.
— Я собирал карты, фотографии, голографические изображения. Я не мог остановиться. Бавария была такой прекрасной, папа. Это был настоящий рай. — Он хотел еще что-то сказать, но не смог.
Джаред взял его за руку и отвел к стоявшим неподалеку кустам. Я съежился под своим пледом, смотря, как капли дождя ударяют в галечник.
Немного погодя Дэнил сказал:
— Сделайте что-нибудь, господин Генеральный секретарь.
— Что, мой мальчик? Послать кадетов, чтобы они засадили деревьями склоны гор? Закрыть заводы в Дрездене? Разрушить Восточную Европу?
— Мы уже это делали, — горько заметил он. — Мой отец считает, что единственный способ спасти...
— Не продолжай. Я тебя предупреждаю.
— Сэр, я... Слушаюсь, сэр. Разрешите мне рассказать, что я думаю?
— Нет. — Я мог выслушивать страстные речи Филипа, он, по крайней мере, был моим сыном. Но никаких «зеленых» лекций кадета не потерпел бы. Во всяком случае, не сегодня.
Послышались шаги.
— Прости, папа. — Голос Филипа сделался веселым. — Мы промокли. Пойдем. — Он повернул мое кресло. Дэнил в нетерпении побежал вперед.
Ноги у меня промокли, но я их не чувствовал. Следовало мне быть осторожным, чтобы не простудиться. И не заработать никаких травм. Я рисковал, особенно об этом не задумываясь: как будто ничего серьезного произойти не должно. Через две недели я условился встретиться с Дженили. А еще через несколько дней могла состояться операция. Если она будет неудачной — мне конец.
— Вся долина покинута?
— Почти. Осталось только несколько фермеров. Дэнил крикнул дрожащим голосом:
— Скорее! — Он шел впереди, прокладывая нам дорогу. — Сэр, река... — Он резко остановился. — Вода намного выше. Шум тоже сильнее. Мне это не нравится.
— Чушь собачья! — Фити прибавил шагу. — Джаред, иди ты первым.
— Я останусь с вами.
— Вы что, все сошли с ума? — взревел я. — Никто здесь не останется. Кресло, вперед. Через мост. Не сбрось меня.
— Я не могу судить... — послышалось из динамиков кресла.
— Остановись, если услышишь мой крик снизу из ущелья.
— Я не запрограммировано на выполнение отдаленных команд. Только когда вы сидите...
Мы рванули по рытвинам.
— Тогда перепрограммируйся. — Компы всю жизнь меня доставали. Я их ненавидел.
Бевин был прав. Поток явно шумел гораздо громче. Мы приблизились к металлическому мосту. Под ним кипели буруны. Каменные берега оказались почти полностью погружены в воду. Белая пена билась об устои моста. Господи, он движется! — Джаред облизнул губы.
— Нет. — Я приказал креслу медленно, осторожно приближаться к мосту. — Просто вибрирует. Помогите мне перебраться. Это ведро с чипами может ошибиться.
— Моя система навигации...
— Прекрати, кресло.
Вода пенилась и бурлила буквально в футе под мостом.
Филип оставался спокойным:
— Папа, я перебегу через мост и прилечу на вертолете. Можно посадить его здесь.
— Нет необходимости. Ребята, по счету три. Раз... Два... — Я закрутил колеса.
Они вкатили меня на мост. Колесо за что-то зацепилось, и кресло накренилось. Я выпал на мост, ударившись головой.
Загрохотал гром. Я лежал на мокром мосту, и меня мутило. В подбородок ударяли всплески воды.
— Он шевелится!
Металл под моим ухом задрожал. Мост накренился. Я покатился и ухватился за край.
— Держите его!
Я вцепился в перила. Филип держал меня за одну руку, Джаред за другую. Вдвоем они оттащили меня от края.
— Я в порядке.
Но мост был не в порядке. Через него перекатывались волны.
— Что проис...
— В горах сильный дождь, — сказал Филип.
— Посадите меня в кресло!
— Некогда. Давай, Джаред! — Вместе они наполовину вытащили, наполовину вынесли меня на противоположный берег. Дэнил беспомощно суетился рядом.
— Кресло, крути колеса! Сейчас же! — крикнул я. Без седока кресло выкатилось с моста и застряло в грязи. Бевин бросился его вытаскивать. Вода капала мне прямо в глаза.
Мост тяжело скрипел.
— Надо подняться выше! — предложил я.
Они все еще держали меня, беспомощного. Я попытался высвободиться. Они как один меня выпустили. Я шлепнулся в грязь, но на этот раз не ударился головой.
— Фити, заводи этот прокля... вертолет. Слышишь меня? Живо! Джаред, посади меня в это долбаное кресло!
Филип рванул с места.
— Кадет, я потерял ботинок. Не видел его?
К моему ужасу, кадет бросился обратно на мост и схватил ботинок. Какой я болван! Он же так рисковал.
Ворча, Джаред подтащил меня к креслу и усадил в него.
Весь мокрый и перепачканный, я шлепнулся на сиденье. Вытер воду со лба, и мои руки покраснели.
В берег ударяли злые белые буруны.
— Кресло, к вертолету! — Мы покатили по дороге к площадке на возвышении, где приземлился вертолет.
Филип выпрыгнул, оставив открытой дверцу:
— Ты ранен?
— Нет.
Кресло укоризненно проговорило:
— Если бы мне не мешали самому выбирать дорогу, я бы не опрокинулось...
— Заткнись, ты, долбаное!.. — Филип слегка пнул его, и колесо звякнуло.
Я схватил его за руку:
— Я не ранен, сынок. Правда. Он сдержался и ничего не сказал.
Меня, точно отсыревший — мешок, с трудом подняли в вертолет. Дэнил пошарил в моих вещах и вытащил сухое белье. Минуту спустя заработали двигатели, я сидел перед тепловентилятором, прижимая носовой платок к ране на голове.
Филип энергично заработал рычагами управления.
— Рюмашку бы сейчас, — вздохнул я и пространно выругался.
— И мне бы, — вставил Дэнил.
— Ты же сказал, что никогда не пил, — вскинул брови я.
— А сегодня бы начал. — Он посмотрел на меня с вызовом.
Когда мы взлетели, мост все еще был на месте, раскачиваясь в бурунах воды.

12.

— Мы их выследили, — триумфально произнес генерал Доннер.
Я уставился на мобильник, кусая губы:
— Почему вы так в этом уверены? — Я лежал в своей кровати в номере мюнхенского отеля. Теплая ванна сделала чудеса, хотя, когда меня из нее извлекали, это напоминало ожесточенную битву. В конце концов, я шлепнулся на пол ванной, как выброшенная волной на берег рыбина.
— Мы прослушивали каждый звонок у тех, кто имел хоть какое-то отношение к убитым террористам или семейству Букера. Компьютеры записывали образцы голосов.
— Их только семь? — спросил я.
— Должно быть больше. Вот почему мы их не задерживаем.
— Это рискованно.
— В какой-то степени, господин Генеральный секретарь. Но они и чихнуть не могут, чтобы мы об этом не узнали. У нас параболические микрофоны, сенсоры под и над их квартирами, передатчики в их машинах, агенты следуют за ними по пятам.
— Если случится, что один из ваших ребят себя обнаружит, они все поймут.
— И тогда мы их арестуем. Все под контролем, господин Генеральный секретарь.
— Вы нашли Букера?
— Пока нет. Детектор лжи с применением наркотиков выведет на его след. Один-то из них должен знать.
— А если нет?
— Мы продолжаем искать, — терпеливо пояснил он.
— Будьте осторожны, Доннер. Если они скроются, я... — Смысл угрозы не было необходимости объяснять. Он и так все понимал. — Соблюдайте секретность.
— Никто не знает, что мы их нашли, кроме миссис Варне из флотской разведки и трех моих людей из службы безопасности ООН. Я не сообщил даже армейскому начальству.
— Очень хорошо. — И мы отключились.
Я подумал, что применение детектора лжи для большинства из них разрешат. На этот раз доказательства были очевидными, и никакой здравомыслящий судья не откажется дать санкцию. Наши кадеты будут отомщены. И Алекс. Я сидел в задумчивости, пока мои размышления не прервал звонок мобильника.
— Это Майкл. Миссис Сифорт сказала, что я могу позвонить.
— Как поживаешь?
— Позвольте мне уехать домой. — Последовало молчание, которое я не решался прервать. — Это ошибка с моей стороны — оставаться с вами.
— Твоя мать говорила о двух месяцах.
— Она не будет возражать.
— Зато я буду. — На лбу у меня сильно запульсировало. Здоровенная вырастет шишка. Один Господь Бог знает, что по этому поводу наплетут журналисты.
— Я все здесь ненавижу. Я позвоню маме.
— Молчать! — Я обращался с ним, как с гардемарином.
— Она закажет мне билет. Я уеду отсюда. Слышимость была плохая, и я пожалел, что Майкл не рядом.
— На сегодня я твой опекун. Ты будешь...
— Ну и что?
— Дай мне Арлину! — взревел я. — Сейчас же!
— Все, что я сказал...
— Сию секунду!
Несколько секунд тянулись бесконечно. Сначала супруга проверила почву:
— Я слышала, ты ступил на тропу войны?
— Задай ему физических упражнений, пока язык на плечо не вывалится. Приставь его к работе, или пусть сидит безвылазно в своей комнате. Я вернусь послезавтра. И не давай ему мобильника.
— Он так тебя расстроил?
— Я не буду терпеть... — Я был далеко от них, больной и усталый, но кипел от ярости. — Гардемаринов я посылал на порку за куда меньшие провинности!
— Не сомневаюсь.
Я насколько мог взял себя в руки и проговорил:
— Он хочет уехать домой. Почему?
— Он допустил две бестактные шутки. Я с ним была чересчур на короткой ноге.
— В чем дело?
— Он загадал загадку: что такое голландец в спасательном жилете? Оказывается, это рыболовный поплавок. А что голландец делает в лодке? Оказывается, дышит свежим воздухом.
— Брр!
— Ники, эти люди прошли через настоящий ад, когда их защищенные дамбами земли затопило. Жаль, что тебя не было тогда, чтобы выразить им сочувствие, ты как раз был в Академии. Я не стала его особенно ругать, кроме того, он взрослый юноша, но...
— Алекс бы расстроился. — Я был в этом уверен. Однажды он услышал, как наши гардемарины шутят по поводу беспризорников-переселенцев и... Я заставил себя вернуться в настоящее. — Это дурные шутки, заслуживающие наказания, но важнее то, что Майкл был груб со мной. Займись им, дорогая. У тебя ведь есть навык обращения с такими ребятами.
— Легко тебе говорить, через половину земного шара. — Она продолжила серьезным голосом: — Любимый, я поговорила с Филипом. Он очень сильно расстроен.
Ее слова застали меня врасплох:
— Почему?
— Он сказал, что нанес тебе рану. А еще — что ты над ним насмехался.
— Дорогая, это... — Я не мог ей всего объяснить, это было слишком сложно. — Со мной все в порядке. И я не буду над ним насмехаться. А теперь насчет Майкла...
— Я его приструню, — строгим голосом пообещала она. Мне даже стало немного жаль пацана. Арлина умела добиваться своего. Даже Фити узнал это, когда был подростком.
Раздался стук. Я подкатил к дверям. Передо мной стоял Джаред Тенер, переминаясь с ноги на ногу, как напроказивший школяр.
— Можно мне войти? — Он проскользнул мимо меля, — Фити думает, что я пошел прогуляться.
— Почему?
Он сел.
— Мистер Сифорт, я не так хорошо знал вас, чтобы... Я хочу сказать, после нашего разговора...
— Да все в порядке.
Он изучал глазами ковер.
— Я пришел поговорить о Филипе, объяснить кое-что.
Я фыркнул:
— В этом не было необходимости.
— Вы не правы. — Его спокойная уверенность в себе начала выводить меня из себя. — Вы думаете, что он импульсивный и вздорный, словно маленький мальчик.
— Ты и не таким был, — улыбнулся я.
— Я был не в себе. — Спокойное признание, которое я не мог не оценить. — Но он планировал это путешествие несколько месяцев. Даже лет.
Я сглотнул.
— Мой Филип... — Он встал с кресла и сел по-турецки на полу у моих ног. — Из всех молодых людей, которых я когда-либо знал, он сильнее всех подвержен страстям. — Внезапно он покрылся румянцем. — Я не то имел в виду, хотя даже в этом... — Он смущенно улыбнулся. — Он целиком отдается тому, во что верит. Он настолько впечатлительный, что пугает меня.
— Фанатик, — сказал я.
— Не совсем так. Он способен слушать, а фанатики — нет. Ему можно доказать, что он не прав, хотя и редко.
— Жаль, что я не могу это сделать.
— Он отчаянно хочет убедить вас, мистер Сифорт. Я не знаю, что с ним будет, если его постигнет неудача.
— Есть и другие политики.
— Мы жили с ним... сколько уже... пять лет? Я люблю его. Но вы по-прежнему остаетесь центром его жизни. Он глубоко вас почитает. Когда он увидел вашу кровь... в тот вечер я успокаивал его больше часа. Он не мог прийти в себя. Весь следующий день он сдерживался как мог, чтобы вы ничего не заметили.
— Почему?
— Боялся, что вы начнете соглашаться с ним из жалости. — («О, Филип!») — У вас так много власти, чтобы ранить его.
— Мы не на благотворительном базаре.
— Я вовсе не хочу сказать, что вы стараетесь это сделать. — Он стал подыскивать нужные слова. — Но вы не будете его слушать по-настоящему. Не откроете ему свое сердце. А знаете, так ли ужасно то, чего он хочет? Чтобы мир восстал из руин?
— Это не так просто.
— Это будет, если вы за это возьметесь. — Его рука быстро коснулась моего колена. — Если вы просто будете это делать.
Несколько долгих секунд я сидел молча.
— Роб Боланд хорошо с тобой поработал, — грубовато заметил я.
— Дядя Робби спас мне жизнь. — Джаред нерешительно улыбнулся. — Вот все, что я хотел сказать.
Я наклонился вперед и мягко поцеловал его в лоб:
— Позаботься о моем сыне.
Сразу после полуночи зазвонил мобильник. Полусонный, я включил его. — Да?
— Мистер Сифорт? Чисно Валера.
Я захотел принять сидячее положение, но, поняв, что для этого надо переместить ноги, отказался от своего намерения.
— Что-нибудь случилось?
— Мне бы очень хотелось, чтобы вы включили изображение. — Мой заместитель на посту Генсека говорил недовольным голосом. — Намного легче разговаривать, когда видишь собеседника.
Я ненавидел видеорежим, и Чисно знал это. Это знали все, кто хоть раз мне звонил. Но он не поэтому себя так вел, его привела в замешательство моя пресс-конференция в больнице. Я постарался, чтобы мой вздох был не очень громким.
— Секундочку. — Немалыми усилиями я переместил ноги и сел прямо, подложив под спину подушки и откинув назад волосы. Щелкнул переключателем видеорежима, дождался, чтобы линзы объектива нашли меня, закрепил фокус. — Да?
Землистого цвета лицо Валера слабо высветилось на экране.
— О, прошу прощения, я не знал, что вы уже в постели. Вы зашли слишком далеко с «зелеными» законами. Наши друзья обеспокоены.
— Что за друзья?
— Сенат пока наш. — Он говорил из своего кабинета в Ротонде. Поздно же он там засиживался. Хотя, нет, для Северной Америки это не было поздно. — Одно только хочу спросить: почему вы не прижали этих «зеленых»?
Я вскинул брови:
— Вы требуете от меня объяснений?
— Не я, — вкрадчивым голосом произнес он, — Сенат требует. Мы должны показать этим прибабахнутым экологистам, что мы не собираемся им уступать. Вместо этого вы проталкиваете «зеленое» законодательство и позволяете Лиге экологического действия оставаться безнаказанной. Вы не имеете права... Мы делаем все... Чрезвычайное положение позволило бы применить детектор лжи... не оставить от них и следа. А до тех пор... Вы стали слишком мягким!
Его речь неожиданно прервалась, и наступила тишина. Валера прокашлялся и заговорил уже менее страстно:
— Послушайте, своими бестолковыми «зелеными» настроениями вы можете влиять на Ассамблею, но сенаторы, вне зависимости от партийной принадлежности, намереваются защищать интересы бизнеса. Вы знаете, что это так.
— Чисно, каким все же кризисом вызван ваш звонок?
— Сенат не будет больше поддерживать ваш Закон об уменьшении парникового эффекта. — Я уловил в его голосе нотку удовлетворения. — Я сегодня перемолвился словечком с Робом Боландом. Такое значительное сокращение выбросов...
— Ничтожные пять процентов! — Теперь я говорил, как кадет Бевин или, хуже, как его отец. Забыв, что Валера меня видит, я закатил глаза.
— Компании Интерстеллар Лимитед и Боинг Аэробус так не считают, и...
— Избавьте меня от перечисления. — Я вытер лицо. — Вы поддерживаете в этом администрацию?
— Я всегда поддерживаю вашу администрацию. — Его голос звучал неискренне.
— Мою или ваших сторонников?
— Вы — Генеральный секретарь. Это ваша политика.
— И если мы проиграем битву в Сенате... Правительство не падет, отправить нас в отставку может только голосование на сессии Генеральной Ассамблеи. Но если будет провален закон, к которому уже привлечено столь сильное внимание общества, станут громче голоса за мою отставку, в том числе в моей собственной партии. Валера, конечно, при этом будет тихо сидеть в своей норе. Я почти чувствовал его ликование.
— Итак, что же делать? — смакуя, вопросил я. — Как мы можем со всем этим справиться? Распустить Ассамблею и Сенат и назначить новые выборы?
— Господин Генеральный секретарь! — Это было бы венцом его желаний: бросить меня в битву с ними один на один. Политические игры так ужасны. Я с трудом сдерживал отвращение.
— Или, может, мне произвести перестановки в кабинете? — стал размышлять я. — Отдать вам Департамент ; внешних территорий. Вы ведь давно хотите занять эту : должность. И поставить Робби Боланда заместителем Генсека.
Я уйду в отставку до того, как передам Департамент внешних территорий в руки Валера, но ему незачем это знать. Его наверняка обескуражит мое предложение: сокровенной мечтой этого деятеля было занять пост колониального министра в дополнение к должности заместителя Генсека, а отнюдь не вместо нее.
Как я и ожидал, он начал нервно возражать. Я дал ему возможность убедить меня оставить все как есть.
Не обращая внимания на то, что Валера может догадаться о моих неозвученных мыслях, я подумал о нем как о не представляющем ценности человеке. Надо будет отправить его куда подальше при первом же проявлении нелояльности. Если он это понял, то, хоть и будет под меня копать, но станет осторожнее.
Надо будет в ближайшие дни убрать его из правительства. Он так усердно обрабатывал партию, и многие ему поверили. Однако, если я им займусь всерьез, ему придется худо.
Во всяком случае, пока.
За завтраком мне кусок в горло не лез. Ночью я глаз не сомкнул. Когда стало совсем невмоготу, я сполз с кровати, неимоверными усилиями встал на колени и провел час в молитвах, которые наверняка остались неуслышанными.
И теперь я был усталым, больным и раздраженным.
— Папа? — коснулась меня рука Филипа. — Еще одно одолжение?
— Что бы это ни было — хорошо. Он вздрогнул:
— Ты на самом деле так думаешь?
— Да. Ты что, сомневаешься во мне?
— Когда мы сядем в вертолет, я хочу... — Он беспокойно на меня посмотрел. — Я хочу, чтобы ты сел на полу.
— Что?! — взревел я.
— Чтобы ты не видел, где мы летим. Это продлится недолго.
— Ни за что! Не подлежит обсуждению! — Он, что, смеется надо мной? Такого неуважения...
— Очень хорошо, сэр. — Больше он не сказал ни слова. Бевин посмотрел на меня укоризненно. Я едва не стукнул его:
— Один наряд. Измени свою манеру так вести себя.
— Слушаюсь, сэр. — Он отвязал салфетку. — Можно мне выйти из-за стола?
— Выходите оба.
Я проглотил свой чуть теплый кофе и налил еще. Может, хоть это меня взбодрит.
Пока Филип загружал и заправлял вертолет, я позвонил дежурному по отелю, чтобы оплатить счет. Оказывается, Филип это уже сделал. Я попросил, чтобы счет переписали на мое имя. Они отказались: он, дескать, оставил инструкцию, чтобы это ни в коем случае не делалось. Я бросил трубку.
Дэнил придержал дверь для моего кресла. У вертолета я сел возле двери, не в силах двигать ногами, пока они вносили мое суперкресло. Джаред забросил внутрь наши походные костюмы.
Я кисло на него посмотрел:
— Садись вперед, с Филипом.
— А вы, мистер Сифорт?
— Здесь, сзади. — Я попытался устроиться поудобнее на полу вертолета. — Дайте мне подушку. — Филип стрельнул в меня благодарным взглядом, отчего я почти перестал замечать дискомфорт своего положения.
Солнце было за облаками, и я не мог понять, в каком направлении мы летим. Двигатели грохотали. Меня мутило. Бевин сидел, сложив руки и уставившись в иллюминатор. Я подумывал о том, чтобы отменить его наряды, если только он на меня взглянет...
Меня разбудил острый запах. Я крикнул, чтобы перекричать шум двигателя:
— Долго еще?
— Скоро, папа.
— У меня все болит.
— Это наша последняя остановка. — Его голос был печальным.
Наконец-то! Дом. Нормальная кровать. Теплые объятия Арлины.
Немного погодя мы начали снижаться. Через несколько мгновений лопасти остановились. Я устало потянулся. Дэнил распахнул дверцу. У меня обожгло глаза.
— Сегодня они нам понадобятся. — Филип вытащил противогазы. Я натянул свой на себя. Дыхание сразу сделалось затрудненным. Фильтры вертолета работали хорошо, и до приземления у нас не было проблем.
— Где это мы, в Волгограде? — О выбросах тяжелых металлов в окрестностях огромного гравитронного завода было известно всем.
Филип ничего не ответил. С пола вертолета я мог видеть только дорогу, по бокам которой стояли мертвые деревья.
— Дэнил, помоги Джареду с креслом, — попросил Фити. Он залез вглубь, сел рядом со мной. — Позволь мне рассказать о людях...
— Давай без персоналий. Снова не начинай. — Эффективная тактика, пока человек не выдохнется.
— ...о людях, которые недавно здесь жили на протяжении трех поколений. — Противогаз приглушал его голос. — О фермерах, вернее, о двоих из них. Сын отправился служить на Флот. Позже он привез домой свою жену, чтобы она здесь осталась. Но эта земля к тому времени уже не была плодородной. А вскоре они развелись. Она некоторое время еще жила тут со своим вторым мужем. Потом они продали ферму.
— Но никто не умер? Наводнения не было? — Я обещал не ехидничать, однако бессонная ночь заставила меня забыть об этих намерениях.
— Нет, они просто уехали. Сосед, который купил ферму, надеялся присоединить ее к своим владениям. Но это было невозможно.
— Вероятно, из-за запаха. Покажи мне, для чего ты все затеял. Должно быть нечто исключительное, если ты оставил это напоследок.
Он обхватил меня за плечи, скользнув рукой мне под мышку. С силой, которой я в нем и не подозревал, сын передвинул меня к дверце. Вместе с Джаредом они усадили меня в кресло.
— Это сзади нас.
Вертолет закрывал обзор. В своих уродливых противогазах мы, пожалуй, напоминали ползающих по подоконнику неуклюжих насекомых.
— Кресло, вокруг вертолета. — Подчинившись приказу, оно покатилось вперед. — Филип, что я ищу? — Он не мог слышать меня. Я стянул противогаз и заорал: — Фити!
От острого запаха серы я тут же закашлялся, стал захлебываться, задыхаться. Я поспешно натянул противогаз.
В глазах были слезы, и я постарался проморгаться. Я бы потер их, но мешали стеклышки. Филип неторопливо катил мое кресло по дорожке, вниз по склону, к смутно видневшемуся дому.
— Мне не нужно ничего смотреть, сынок. Ты меня уже во всем убедил.
Он легко сжал мое плечо, повернулся и отошел прочь. Его место занял Дэнил:
— Сэр, где мы?
— Какая-то богом забытая адская дыра. Нет сомнения, он выбрал самое худшее место на планете, чтобы произвести на меня впечатление. — Я заморгал, глаза мои вновь обретали способность видеть.
Коричневая, безжизненная трава. Неухоженная изгородь. Несколько чахлых деревьев, пытающихся бороться с невозможным зловонием.
— Что-то вроде фермы, — сказал Дэнил. — Паршивенькое местечко, если б вы захотели узнать мое мнение. Мистер Уинстед мог бы показать вам тысячи...
У меня вырвался крик отчаяния. Парнишка подскочил, словно ужаленный.
— Нет. Не здесь. Нет!
— Сэр, что...
— Оставь меня!.. — Мои кулаки бешено молотили по креслу.
Он отпрянул, глядя на меня словно в шоке.
Ферма отца, дом моего детства.
Кардифф.
С прогнувшихся досок свисали остатки ноздреватой краски.
Я не был дома четверть века. С тех пор, как моя жена Анни... Я оставил ее с Эдди Боссом и ушел в монастырь. В конечном счете мы развелись. Ферма была последним подарком. Я не хотел видеть этот дом, напоминавший о надеждах, которые не сбылись по моей собственной вине.
Ворота, которые я часто чуть не клялся закрепить, гнили посреди дороги.
Холм позади, с которого я сбегал, раскинув руки и ловя ветер, был серым и мертвым.
Оставаясь в противогазе, я заплакал.
Дэнил коснулся рукой моего плеча и отдернул ее, словно обжегшись.
— Филип! — взмолился я.
— Да, папа. — Его голос через противогаз звучал подобно скрежету.
— Зачем?
— Я не мог обойтись, как ты говоришь, без персоналий, — тихо промолвил он. — Иначе бы ты не понял.
Это лишило меня оставшихся сил. Решив, что я вновь способен его слушать, Фити сообщил:
— Частично это вновь открытые заводы. — Он показал рукой на Бриджент-роуд и Кардифф.
— У нас есть законодательство о вредных выбросах...
— После нападения рыб все ограничения были сняты. Нам была важна каждая йота дополнительной продукции. Хуже всего, что это случилось не только здесь. То же самое — повсюду на континенте.
— Это неописуемо!
— Я пытался тебе рассказать.
Я схватил его за руку:
— Увези меня отсюда.
— Пока еще нет, папа. Ты не должен забыть это. — Потом, уже мягче, он добавил: — Никто из нас не должен это забывать.
— А что случилось... с ними?
— Анни умерла несколько лет назад. Эдди живет в Праге.
— Он позволит мне увидеть его? Зачем я об этом спрашиваю?
— Думаю, да, сэр.
— Ты сказал, они продали ферму. — На меня нахлынули воспоминания об этом доме, об этой земле, о моем прошлом.
— Гарту. — Сосед, чьи заблудившиеся коровы все время раздражали отца. — Он тоже от нее избавился.
— А кто сейчас ею владеет?
— Я, сэр. — Он не мигая встретил мой взгляд. — Дядя Роб одолжил мне денег. Я выплачиваю ему каждый месяц.
Я смотрел на брошенный дом, на бесполезную землю. — Это, должно быть, стоило недорого, — горько промолвил я.
— Достаточно.
Я посмотрел на гниющие ворота. Вдруг я сдернул свой противогаз, нагнулся в сторону от кресла, и меня вырвало.
— Осторожнее, сэр. С вами должно быть все в порядке.
— О нет. И теперь никогда не будет. — Я неуклюже завозился с противогазом. — Прости меня.
К кому я обращался? К Филипу? Или к Господу Богу?
Ответа не было.
Спустя некоторое время я спросил:
— Почему ты ее купил?
— Я надеялся пожить здесь перед смертью. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я сказал:
— Ты поживешь здесь. — Я крепко пожал ему руку. — Клянусь в этом, Филип. Это непременно будет.
Мы сели в вертолет, вконец выдохшиеся. Джаред извлек откуда-то фляжку, и я жадно глотнул обжигающего виски. Потом вернул ему, и он тоже сделал глубокий глоток, снова предложил мне. Я плеснул немного в маленькую чашечку и передал ее Дэнилу.
— Никто из вас этого не видел. — Генсек я или нет, но за это меня могли упечь за решетку. И мальчишку заодно.
Он мужественно ее осушил и закашлялся, а его лицо побагровело.
Филип завел двигатель:
— В отель?
— Куда это?
— Я заказал номер в Девоне. — Он старался говорить непринужденно, зная, что мне это понравится.
— Пока не надо. Ты не мог бы найти здешнее кладбище?
— С воздуха.
Вскоре мы снова сели. Я побывал у могилы отца. Все вокруг было заброшенным и жалким, но здесь трава была заботливо выкошена. Росло даже немного цветов. Я удивленно поднял брови под противогазом. Филип пожал плечами:
— Это недорого стоит.
— Спасибо тебе.
Это была моя обязанность, не выполненная мною. «Прости меня, отец».
— Уходим?
— Минутку. — Я постарался подняться в кресле вверх по холму. Дышать в противогазе было трудно, и Дэнил мне помогал. — Отсюда налево. Через два ряда. — Я бы нашел это место и во сне.
Мне так часто приходилось здесь бывать.
— Тот гранитный памятник. Коричневый. — Мы остановились. — Помогите мне выбраться из кресла. — Я не преклонил колени перед отцом, но решил сделать это здесь.
Меня опустили на землю:
— Кто это, сэр?
— Мой лучший друг, Джейсон. Он был примерно твоего возраста.
Как и я в те далекие времена.
Я склонил голову. Через минуту я почувствовал, что рядом со мной кто-то тоже встал на колени. И это каким-то образом принесло мне утешение.
Еще через несколько минут я забрался в свое кресло.
— Наряды отменяются.
— Благодарю вас.
— Сожалею о моей жесткости.
— Я тоже сожалею, что спровоцировал вас. Постараюсь впредь делать это меньше.
Мудрый юноша. Он не обещает невозможного.

13.

— Все изменилось в корне. — Джеренс Бранстэд выглядел озадаченным.
— Сделаю все, что смогу, постараюсь помочь, — произнес я и побарабанил пальцами по столу.
С огромным облегчением я оказался дома. Рядом с резиденцией опять собралась толпа. Возможно, мне надо было найти время, чтобы выйти к ним, но пожимание протянутых рук могло занять целый день. Я вздохнул. С моими нынешними планами мне недолго придется сидеть в своем кресле Генсека. Возможно, люди каким-то образом это чувствовали и издавали прощальные возгласы.
— Не могу сказать точно, кто сохранит нам верность, — изрек Джеренс. — Это расколет партию.
— Да. — Так оно и было. Я провел бессонную ночь, обдумывая свою новую политику. — Джеренс... — Я автоматически огляделся проверить, не слушает ли нас кто-то, кроме примостившегося в уголке Филипа. — Около трети земельщиков — тайные «зеленые». Если мы удержим половину наших супра и привлечем на свою сторону земельщиков и Инди, у нас будет достаточно голосов.
— Сформировать новую коалицию? Сэр, это очень серьезное решение. Пути назад не будет. Произойдет полная перегруппировка сил. — Казалось, он испытывал благоговейный страх.
— Возможно, и к лучшему.
Земельщики и супранационалисты слишком долго делили между собой правительство.
— Но отказаться от Закона о парниковом эффекте, когда мы почти спасли его?
— Я бы не поручился, что пятипроцентного уменьшения вредных выбросов достаточно.
— Еще неделю назад вам казалось, что это слишком много.
Я закрыл глаза, вспоминая наши долгие дискуссии в Девоне. За вечер Филип завалил меня цифрами, картами, которые он сбрасывал на мой компьютер, и пугающей статистикой. Он пообещал мне ничего не преувеличивать, а Филипу можно было верить на все сто.
Почему, почему я был так слеп все эти годы?
Я был занят войной с рыбами. Срочным восстановлением нашей разрушенной до основания экономики. Требовалось остановить уничтожение беспризорников, разграбление городов.
Если бы Филип не заставил меня переменить убеждения, мне до сих пор бы казалось большой ошибкой вмешиваться в Его планы. Но вряд ли Господь Бог замышлял, что мы так оскверним дом и земли моего отца. Или превратим Баварию в грязные руины. Или опустошим Волгоград, Амстердам, Луизиану...
Прости меня, Господи. Когда Ты отправишь меня в ад Ты, как всегда, услышишь мое жалкое блеянье: «Прости меня».
Вслух я сказал:
— Необходимо не меньше чем шестнадцатипроцентное уменьшение выбросов.
— Это нереально политически. Посмотрим.
— И это только начало, — предупредил я. — Конечно, мы работаем над очисткой от грязи, которую сами же и производим, об этом и говорить нечего, но главная наша проблема — атмосферное потепление. Сжигая органическое топливо, мы каждый раз освобождаем энергию солнечного света, которая миллионы лет назад была положена здесь на хранение. И это вдобавок к обычному сегодняшнему солнечному излучению. Мы просто производим слишком много энергии.
— Я видел краткий отчет.
— Мы можем уменьшить количество энергии — как выпускаемой нами в атмосферу, так и той, что к нам поступает. Наилучшим выходом был бы гигантский солнечный зонтик. — Пока я говорил, Фити смотрел на меня с почти родительским одобрением.
Бранстэд скрестил руки на груди:
— Только не надо возрождать те дикие проекты.
— Это было почти два столетия назад. Установить зонтик между нами и солнцем...
— Он был бы шириной в две тысячи километров! Господин Генеральный секретарь, вне зависимости от того, сумели бы мы его сделать или нет, мы не сможем поднять такую массу с Земли.
— А нам и не надо будет это делать. Мы закупим руду с шахт одного из астероидов.
— Флоту такая идея вряд ли придется по душе. — Большая часть продукции астероидов предназначалась для постройки корпусов космических кораблей, и поставки были расписаны на много лет вперед.
— Флот сделает то, что ему скажут. Джеренс вздохнул:
— Дайте мне несколько дней, чтобы обсудить с нашими людьми. — Он покачал головой: — Провести такую радикальную реорганизацию... Вам надо будет ее возглавить. Хорошенько поработать.
— Прекрасно. Я задействую мобильник, буду произносить речи.
— Придется заключать какие-то сделки. Не каждый политикан провидец.
Я знал, что это будет необходимо.
— И это тоже. — Я слегка улыбнулся: — Как мы себя назовем?
Филип кашлянул:
— Экологическое Возрождение? Моя улыбка вмиг погасла.
— Это не смешно. — Мы не могли ни создать политическую партию, ни пойти на церковный переворот. Предположить такое, даже в шутку, было бы ересью.
— Не забывайте еще о Лиге экологического действия, — хмуро заметил Бранстэд. — Создастся впечатление, что вы им уступили, какими бы словами это ни мотивировалось.
— Но уж всяко не после того, как их всех арестуют. — Даже Джеренс не знал, как далеко продвинулось расследование Доннера.
Наше совещание подошло к концу. Джеренс крепко пожал мне руку и вышел вместе с Фити искать Арлину. Я подкатил к дверям:
— Наш кадет наверху? О! Ты. — Я нахмурился. Передо мной стоял Майкл:
— Можно мне с вами поговорить?
— Конечно.
Он закрыл за собой дверь и вытянулся.
— Я прошу извинить меня. Я больше не буду так делать, сэр. Я здесь уже два месяца и больше не дам вам повода так плохо думать обо мне.
Я внимательно на него посмотрел. Он вспотел.
— Пообщался с Арлиной? — со скрытой злостью поинтересовался я.
— Она... — Что бы он ни намеревался сказать, в мыслях он оценивал все это еще лучше.
— С ней не пошутишь, — закончил я.
— Да, сэр.
— Садись. — Он быстро сел. Возможно, это было хорошим решением всех моих проблем — сваливать их на Арлину. — Она тебя била?
— Нет, она... — Он сделал глотательное движение. — Почти.
— Что еще тебе велено мне сказать? Он сильно покраснел:
— Я должен называть вас «сэр», соглашаться с вами или держать язык за зубами, и это вам решать, приглашать меня к себе или нет.
— Она немного переборщила. — Я позволил себе холодно улыбнуться. — Ты так ее боишься?
— Не то чтобы боюсь. Это, сэр, когда вы в следующий раз отправитесь в путешествие, можно мне с вами?
Я широко улыбнулся. Надо будет поинтересоваться ее методикой. Хотя, возможно, я бы и не хотел это узнать.
— Не принимай все так близко к сердцу, парень. Я просто хочу, чтобы тебя воспитывали, а не терроризировали.
— Благодарю вас. — Он замялся. — Вы не расскажете ей, что я говорил с вами?
— Уф-ф. — Я сцепил вместе пальцы. — А какое предельное время она установила?
— Час дня, сэр. Если она на самом деле... — Он поежился. — Могу я считаться прощенным?
— Да. — Когда он встал, я сказал: — Нет, погоди немного. — Новый Майкл нравился мне гораздо больше. С другой стороны, страх не вызывает уважения, мне по-прежнему было до него не достучаться. — Я собираюсь отправиться в поездку — выступать перед людьми. Не хочешь присоединиться?
— Да, пожалуйста, — поспешно согласился он. И добавил: — Это связано с вашим совещанием за закрытыми дверями? Со всеми этими звонками?
— Это тебя не касается... Да. — Не надо было ему это говорить, он не настолько благоразумен. Но он был сыном Алекса и находился на моем попечении.
— Мы планируем коренное изменение политики, — сказал я.
— Экологической политики.
Если б я мог, то вскочил бы на ноги:
— Откуда ты знаешь?
— Я не так глуп. — Смотря мне в лицо, он торопливо добавил: — Я понял по Бевину, сэр... Кадет весь сияет с тех самых пор, как вы вернулись домой. А он ведь «зеленый», не так ли? Мне говорили, что его отец работает в Экологической лиге.
— В Совете. Экологическая лига — это совсем другое... Он работает в Совете по защите окружающей среды.
— Как бы то ни было, раз он так счастлив... — Майкл пожал плечами.
Несколько мгновений я колебался, доверять ли ему свое будущее:
— Мы собираемся сделать все возможное для восстановления окружающей среды.
— Зачем? — спросил он с удивлением, но без вызова.
— А ты разве не думаешь, что мы в этом нуждаемся?
— Кого заботит, что я думаю? — горько промолвил он.
— Меня.
— Я это предполагаю. Уровень моря поднимается... — Его лицо вдруг исказилось. — Я ничего такого не имел в виду, когда шутил о голландцах, сэр!
— Понимаю, Майкл, — мягко согласился я.
— Она заставила меня почувствовать себя так, будто я собственными руками их потопил. Кроме шуток.
— Нельзя смеяться над чужими несчастьями. — Я рассказал ему о визите Комитета спасения Голландии, описал ужасные опустошения в Бангладеш, которые видел из самолета. — Арлина была тогда со мной. Она плакала.
Майкл ковырнул ногой пол:
— Простите меня.
— Она будет рада это узнать.
— Однако с Голландией в последнее время ничего нового не произошло. Что изменило ваше мнение?
— Филип. Хотя мне многое довелось там увидеть. Он оценивающе посмотрел на меня, словно взвешивая мои слова.
Я сказал:
— В Военно-Космической Академии кадетам не разрешают выходить на улицу, если гамма-излучение слишком сильное. А такое случается все чаще и чаще. Впервые в этом столетии у нас столько ливней, извержений вулканов, опустошительных наводнений, пожаров. Сильно выросла заболеваемость раком. Сельское хозяйство в хаосе, мы в полной зависимости от колоний. И все это связано с экологией.
— Вашей вины в этом нет.
— Я закрывал на все это глаза! — Я сжал голову руками. — Сколько людей погибло, пока я не желал слушать никаких доводов?
— Папа говорил мне, что не надо заботиться обо всем мире сразу.
— Мой отец учил меня другому. Человек, который стрелял в меня... Его семья потеряла возможность заниматься рыбной ловлей после экологической катастрофы в Тихом океане. У сержанта, убившего кадетов в Академии, вся семья умерла от отравления. Лига экологического действия не права и должна ответить за свои поступки, но я игнорировал их мольбы, провоцировал их до тех пор, пока... — Я замолчал, объятый страхом.
— Да?
Я не мог этого произнести. Нет. Пусть это будет мне наказанием.
— Ты был прав, — прошептал я. — Это я убил твоего отца. Прозрей я раньше, Лига экологического действия не подложила бы эту бомбу.
— О, мистер Сифорт! — Его глаза блестели. — Я так хотел вас возненавидеть. — Долгая пауза. — Но мистер Кэрр рассказал мне все о вас и о папе. Я понимаю, почему он хотел пойти с вами в Ротонду.
Я проглотил комок в горле.
— Прости меня, Майкл.
— Я так чертовски сильно по нему тоскую. — Он обхватил голову руками. — Но я не буду вас в этом винить.
Воцарилось молчание, во время которого между нами установилось что-то вроде мира. В конце концов я кашлянул и сказал:
— Пойдем посидим на веранде. Я хочу побыть в роли Дерека и кое-что тебе рассказать.
— Да, сэр. — Он вскочил на ноги, по-прежнему беспокоясь о том, чтобы соблюдать правила вежливости.
Я жестом предложил ему открыть двойные двери.
Большая и все более редкая удача — день был прохладным. Несколько лет назад я велел установить дюралюминиевые тенты для защиты от солнца. Сам того не осознавая — как теперь я понял, — я приспосабливался к нарастающей экологической катастрофе.
Я похлопал по сиденью рядом с собой:
— Я познакомился с Дереком — то есть с мистером Кэрром, — когда был примерно в твоем возрасте.
— Вы взяли его на военную службу. Он мне рассказывал.
— Сначала как кадета. Я не мог сразу сделать его гардемарином.
— Мой отец думал, что это было глупой идеей. Он говорил мистеру Кэрру... О, простите! — Майкл вскочил со стула. — Сэр, я не это имел в виду!
Похоже, воспитание зашло слишком далеко.
— Сядь. — Я подождал, пока он подчинится. — Я скажу Арлине, что ты переходишь под мою ответственность, кроме тех случаев, когда будешь вызывать ее недовольство. А остальным я займусь сам.
— Я чувствую себя болваном. — Он потупил взор и смотрел на свои ботинки. — Все время был таким осторожным, старался взвешивать каждое слово.
— Ты не должен так меня бояться. Или Арлины, если на то пошло. Я не буду обращать внимание на мелкие промахи. А теперь иди и переоденься, ты пропотел насквозь. А потом я расскажу тебе о твоем отце и мистере Кэрре.
Три дня прошли относительно спокойно. Насколько я мог знать, Ансельм больше не притрагивался к моему виски. Он помогал мне в делах, а когда был свободен, занимался с Бевином. То, что кадет находился за пределами Академии, не освобождало его от учебы. Равно как и от физических упражнений. Иногда я по утрам делал перерывы в работе и выкатывался в кресле во двор, где гардемарин руководил тренировками двух молодых людей.
Бевин занимался не жалуясь, чего и следовало ожидать — кадетам в Академии спуску не дают. Я с тоской вспоминал свои юные годы, когда во время учебы мое тело быстро становилось гибче и сильнее, а параллельно росли гордость и уверенность в себе.
Майкл был совсем другим. Хоть он и обладал крепким сложением, но ненавидел физические упражнения со страстью, которую отчасти пробудил в нем Ансельм. Майкл решил испытать меня. Я был твердо настроен ничего ему не рассказывать, пока он этого не заработает своими занятиями. Узнав это, он разразился проклятиями, и мальчика оставили на целый день взаперти в его комнате. В следующий раз я решил быть с ним пожестче.
На следующее утро он присоединился к Бевину с Ансельмом и занимался с ними полных два часа. Я от души его похвалил и вскоре уже рассказывал ему о своей молодости.
В конце недели я начал готовиться к поездке. Для такого большого дела я нуждался в поддержке моих помощников, и гонцы сновали между Вашингтоном и Ротондой, не зная отдыха.
Мы собирались не позднее чем через два дня обнародовать на сессии Ассамблеи свои предложения по экологии. Мне предстояло погрузиться в водоворот интервью и выступлений. Я старался договориться с представителями местных властей, чтобы во время моих речей они стояли рядом на трибуне. Между тем, чем больше людей было посвящено в наши секреты — тем больше расходилось слухов. Я изо всех сил старался, чтобы Чисно Валера оставался в неведении, будучи уверен, что он тут же раструбит о коренном изменении моей политики, если только это будет ему выгодно.
Учитывая все это, я никому, кроме Джеренса Бранстэда, не показывал текст своей будущей речи, которую написал сам. Ни один из моих помощников, даже Карен Варне, не получил возможности ее увидеть.
Наконец пришло время собираться. Пройдет много дней, прежде чем я вернусь домой. Майкл, весь в нетерпении, собрал свои вещи и помогал мне с моими. Он заметно пал духом, когда узнал, что Арлина отправляется вместе с нами, но прилагал героические усилия, чтобы держать себя в руках, несомненно, боясь, что я ей обо всем расскажу.
Он пришел в еще большее замешательство, когда она взяла его сумку, вытащила всю одежду и уложила ее по-своему. Его в какой-то степени успокоило лишь то, что подобное она проделала и с вещами гардемарина. Хотя Майкл неплохо ладил с Бевином, между Тамаровым и Ансельмом возникло соперничество, которое грозило перерасти в серьезное противостояние.
Был поздний вечер, на следующее утро мы наметили отъезд. Я сидел у себя в кабинете, просматривая информацию на чипах. Заглянул Дэнил Бевин.
— Да? — Я нахмурился.
— Прошу прощения, сэр. — Он повернулся, чтобы выйти. Однако не удержался: — Что вы им скажете?
— На сессии Ассамблеи? — То, что какой-то кадет смеет об этом спрашивать, вызвало у меня вспышку раздражения. — Что мы делаем поворот кругом.
— А они поймут? — Хоть его и не звали, Дэнил по привычке сел на свое рабочее место.
— Хочется надеяться, — холодно улыбнулся я.
— Надо, чтобы вы рассказали им о нашем путешествии.
— Не будь смешным. — Я уже все хорошенько выстроил, потратив немало времени, чтобы изложить все факты в нужной последовательности.
— Но это сделало бы ваше выступление более интересным. Бедный Филип. — Он куснул свой ноготь. — Он, должно быть, ужасно боялся, что не сможет вас убедить.
— О!
Дэнил покраснел от смущения:
— Простите, это не мое... Сэр, я должен вам сказать. Большое вам спасибо.
— За что? — вскинул брови я.
— За то, что вы собираетесь сделать. За то, что я рядом с вами и могу видеть, как все происходит. Думаю... Я присутствую при том, как делается история. Я понимаю, что наша работа строго секретна, но знаете, как мне хочется позвонить отцу, убедиться, что он будет сидеть у голографовизора?
— Не бойся ничего, — кисло произнес я. Слухи множились день ото дня, и скоро «зеленые» всей планеты будут сидеть в сети.
— Я плакал той ночью.
— Когда?
— В Мюнхене, после наводнения. Эти несчастные в том городке... Сколько человек, сколько поколений утонуло в грязи. — Его глаза заблестели. — Если Филип... мистер Сифорт... Если он не...
— Полегче, парень. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.
Он кивнул, провел рукой по глазам.
— Можно мне посмотреть вашу речь?
— Нет. Вздох.
— Простите.
— Все в порядке. — Я едва не показал ему текст, но все-таки были какие-то пределы. — Для тебя так важно то, что твой отец делает в «зеленом» движении?
— Как я мог не заинтересоваться, если у меня такой отец, но... Это правда, что вы всегда добиваетесь того, чего хотите? Делаете дело, как бы вас ни припекало?
— И ты это можешь, если постараешься. — Я откинулся назад. — Когда мы с Джейсоном были мальчишками... — Нет, не надо мне ударяться в эти воспоминания, или я распущу нюни, как и он. — Рано или поздно, Дэнил, мы становимся взрослыми, и так будет со всеми и всегда. Если мы сможем сформировать новый озоновый слой... — Это было нашей самой большой неразрешимой проблемой. — ...И ты получишь место под солнцем.
— Поймут ли они, мистер Сифорт? — прошептал он. Я похлопал по тексту моей речи с тщательно выстроенными аргументами:
— Мы заставим их понять.
Вместе с семьей и моими помощниками я вылетел в Нью-Йорк в полной боевой готовности. Газеты, до этого несколько дней питавшиеся слухами, на все лады комментировали наш отъезд, и СМИ были на этот раз почти уверены, что администрация Сифорта или уйдет в отставку, или наведет порядок в своих рядах.
Мы заказали номера в неботеле «Шератон», полностью восстановленном после погрома во время восстания беспризорников. Если Джареду Тенеру и было неловко здесь обосноваться, он не подал виду. Фити казался обеспокоенным и подкатил меня к лестнице, по которой мы когда-то поднимались с ним, чтобы спастись от пламени и дыма.
Мне захотелось перебить его тревожные мысли, и я спросил:
— Ты ничего не слышал о Пууке? — Этого молодого беспризорника послали учиться в школу, расположенную в одной из башен.
— Ничего с тех пор, как умер мистер Чанг. Папа, ты правильно все делаешь.
— Знаю. — День ото дня я обретал все больше уверенности, что правильно меняю политику.
— Они могут за это распять тебя на кресте.
— Я надеюсь, не в буквальном смысле слова.
Но мой юмор остался неоцененным. Филип тяжело опустился на бетонную ступеньку.
— Нам жизненно необходимо очистить планету. Но я вовсе не хочу для этого приносить тебя в жертву. — Его пальцы теребили рубашку.
— Филип... Нет, посмотри на меня. В глаза мне. Помнишь тот день в космической шлюпке? Мы едва не попали под огонь лазеров орбитальной станции, чтобы остановить войну с беспризорниками.
— Да, сэр, — ответил он дрожащим голосом.
— В тот день мы были готовы принести большую жертву. Сейчас если меня и вынудят уйти в отставку, со мной останешься ты. Мы на какое-то время потеряли друг друга. Теперь я вновь тебя обрел, и у нас есть кое-какие дела.
Казалось, его глаза немного потеплели. Вскоре пальцы понемногу замерли.
В лучшем своем костюме я сидел у входа в зал заседаний в Ротонде. Я приказал креслу закатиться внутрь, а потом — перед объективами голографокамер и на глазах всей Ассамблеи — Филип с Майклом пересадили меня в обычное кресло. Я не хотел, чтобы непременное в таком случае любопытство отвлекло кого-то от моего главного дела. Бедный Майкл, в своем новеньком, стального цвета, шуршащем костюме и при галстуке, так разнервничался, что чуть не уронил меня. Хотя этого, скорее всего, никто не заметил. Важно было, что он понял, насколько я ему доверяю.
Я посмотрел на застывшую в ожидании Ассамблею. Арлина и Филип в переднем ряду сияли от гордости. Зрители расположились по преимуществу наверху, на галереях. Места внизу были недоступными. Бранстэд слышал, что их продавали по умопомрачительным ценам. Слишком многие хотели стать свидетелями падения бессмертной администрации Сифорта. Несколько рядов были заполнены преуспевающими политиками с тщательно уложенными волосами и в костюмах по последней моде.
Повсюду работали голографокамеры. Ни одно выступление со времени моего жаркого обращения ко всему миру во время восстания беспризорников двенадцатью годами раньше не имело такой огромной аудитории. Мои слова будут синхронно переводиться на более чем пятьдесят языков.
Зал постепенно успокаивался. Я откашлялся и посмотрел вниз, на ждущие лица.
— Я пришел сюда, чтобы признать свою ошибку. Ошибку, вину за которую разделяете и вы. — Мои руки спокойно лежали у меня на коленях. — В течение многих лет — и даже десятилетий — наши взгляды были устремлены на внешние миры. На производство в наших колониях, на подвиги нашего великого космического Флота, на отражение атак рыб, а потом на ликвидацию последствий их опустошительных набегов.
Мой голос зазвучал суровее:
— А теперь нам предстоит заплатить за это. Кое-кому придется умерить свои аппетиты, как только мы начнем действовать. А кое-кто попытается переложить свою ношу на плечи других, хотя может и должен платить сам.
По залу прошелестело легкое беспокойство.
После этого я изложил свои глобальные планы: широкая программа восстановления сельского хозяйства вкупе с сокращением промышленного производства; заслон загрязнениям, отравляющим наш воздух, и выбросам твердых частиц, разрушающих озоновый слой. Иначе говоря, все чрезвычайные меры, из-за которых я в течение многих лет так боролся с Советом по защите окружающей среды.
Как я уже сказал, голос мой был невозмутимым, но я видел, что постепенно теряю аудиторию. Многие на Ассамблее явно руководствовались своими расчетами, прикидывая, какие предприятия в их районе могут понести урон, сколько богатых спонсоров уменьшат свои пожертвования. Прежде чем мое красноречие иссякнет, мне требовалось убедить полторы тысячи собравшихся в зале мужчин и женщин. Сидевшие в элегантных кожаных креслах люди передо мной были единственной надеждой человечества.
Мое выступление подходило к концу.
Нет. Не получается.
Между тем у меня имелись и другие слушатели, моя истинная аудитория. Они принадлежали миру, который всегда будет моим, и мало общего имели с рассевшимися передо мной в мягких креслах самодовольными политиканами.
Мне надо было во что бы то ни стало убедить мир в правильности моих идей. Или, если меня постигнет неудача, принести себя в жертву. Помимо всего прочего, народ мне верил. В течение многих лет я презирал его за это. И сейчас мне следовало снова завоевывать его доверие.
Но как этого достичь?
Перед моим мысленным взором возникло честное лицо Дэнила Бевина. «Надо вам рассказать им о нашем путешествии».
Я отложил в сторону выученный мною наизусть текст.
— Возможно, некоторые из вас в своих городах, своих поселках видели, как я добирался сюда вчера вечером, чтобы выступить перед Ассамблеей. Вертолет от моей резиденции, реактивный самолет из шаттлпорта «Потомак» до Нью-Йорка, короткий бросок на вертолетах, чтобы вместе со штабом оказаться в Ротонде.
Увидев, что я отклоняюсь от текста речи, который распространял Бранстэд, репортеры поспешно подняли минидиктофоны. Теперь им действительно будет над чем призадуматься.
— Я не всегда путешествую таким способом. Иногда я передвигаюсь в компьютеризованном кресле — тяжелой штуковине с очень большим понятием о себе. — Как я и ожидал, в зале раздались смешки, и напряжение немного спало.
— И было еще одно путешествие, о котором мне не хотелось ставить в известность своих секьюрити. Несколько дней назад я заскочил в вертолет... Хотя, слово «заскочил» не совсем точное, — усмехнулся я.
Хихиканье в зале скоро переросло во всеобщий хохот.
— Это был старый истрепанный вертолет, взятый в аренду. Не буду говорить, какая компания снабдила нас им. — Снова прокатился смех. — И как только мы оказались на борту, я выключил автоответчик. Секьюрити аж на стены полезли.
В этот момент аудитория была моей, все навострили уши.
— И мы провели нечто вроде отпуска — я с сыном и Двое наших друзей. Люди, которые нас видели, были сбиты с толку моим удивительным сходством с Генсеком ООН. Ясное дело: даже Сифорт не может быть таким болваном, чтобы путешествовать в одиночку.
Слушатели радостно взревели.
Я рассказал о женщине, которая поздоровалась со мной в ресторане Каролины, и моя уловка развеселила всех. Рассказал о граде в Канзасе, о наводнениях в Баварии, о фарфоровой кукле в руках захлебнувшейся в собственном доме молодой фрау. О разбитом шоссе во Флориде, которая некогда символизировала американскую мечту.
Попутно я упоминал все города, над которыми мы пролетали, все мотели, в которых мы останавливались на ночлег, все рестораны, в которых мы обедали. Изо всех сил я старался убедить этих людей в том, что я не некая удаленная абстрактная власть, а человек, живущий с ними в одном мире. Я рассказал им, как Филип хорошенько пнул кресло за то, что оно имело наглость уронить меня в грязь.
Голос мой был спокойным, доброжелательным — примерно в такой манере я ежедневно говорил об Алексе с Майклом после физических упражнений. Словно непринужденно болтали старые друзья.
Поведал я и о том, что увидел в этом путешествии, — и об ужасе, который я испытал, оказавшись на земле моего детства, и о моей решимости не дать этому продолжаться, пока я остаюсь в должности Генсека.
Я изложил наши планы, по которым в течение нескольких лет хищническому истреблению природы должен быть положен конец.
— Такие экстренные меры могут вызвать немало сумятицы, — заметил я, — но это несопоставимо с ощутимыми результатами, которые быстро убедят людей, что их потери не напрасны.
Еще я говорил о переплетении интересов, которые могут воспрепятствовать реализации наших замыслов, и что среди наших противников могут оказаться многие из сидящих в этом зале.
Поднялась легкая суматоха.
— Все это — для вас! — воззвал я. — Люди всего мира, слушающие меня сейчас! Мы не можем позволить, чтобы надо всем превалировала политика. Мы не можем позволить, чтобы узкие экономические интересы угрожали самому существованию нашей единственной в мире расы.
Я сделал паузу и торжественно посмотрел на голографические камеры.
— Если Ассамблея и Сенат Объединенных Наций поддержат нас, будет очень хорошо. Но тех членов, которые этого не сделают, я попрошу удалиться. Если законы будут изменены без моего согласия, я распущу Сенат и Ассамблею...
Послышались возгласы протеста. Между тем из разных концов зала раздались одобрительные аплодисменты.
— ...и назначу новые выборы. Граждане, жители Земли! Мы движемся к неминуемой катастрофе. Но еще есть время, чтобы ее предотвратить. Необходимость в этом велика, цель достижима, и выгоды вполне очевидны. Ради вас, ради ваших детей и во имя Господа Бога я прошу вашей поддержки и вашего доверия. Спасибо вам, и да благословит вас Бог!
Некоторое время стояла тишина. Мое лицо было бесстрастным, я оглядывал зал, игнорируя враждебность во многих взорах.
Послышались сначала жидкие, неуверенные аплодисменты. Потом, подобно грому, что опережает приближающуюся бурю, они широкой волной прокатились по залу. Раздался свист. Послышались восторженные выкрики. Галерея в энтузиазме поднялась и разразилась овацией, тут же к ней присоединилось большинство членов Ассамблеи. И только несколько земельщиков и супра среди них продолжали сидеть, скрестив руки на груди.
Я был внешне спокоен, однако упоение зала, отчасти лакейское, затягивало меня, в душе моей все трепетало.
Это было величайшее представление в моей жизни — и самое нечестное. Я дружески говорил в голографокамеры. Я предлагал версию самого себя, которая не соответствовала действительности: образ добродушного парня, впервые открывшего свою душу нараспашку. Такой, как все, вроде обычного соседа, который разве что волей случая оказался в особом кабинете...
Хватит. Все это совершалось ради Филипа, ради памяти отца. Слишком много лет я поступал дурно, ради Достижения куда менее значительных целей.
Я заплачу свою цену.

14.

Интервью для «Всемирных новостей», «Всего мира на экране», «Голографического еженедельника» в неботеле «Шератон».
Красочно расписанный визит на нью-йоркскую дамбу, где я хмуро смотрел на волны, жадно лизавшие ее покрытые водорослями камни. Потом суборбитальный перелет в Бразилию и поездка на заброшенные фермы, которые несколько поколений раньше были окружены лесами.
Страстные речи в Рио, Сан-Пауло и Бразилии. Потом в Буэнос-Айресе и Ла-Плата. В Монтевидео. В Мехико...
Дни превратились в рутину одних и тех же дел. Майкл, Тэд Ансельм и Бевин помогали мне влезать и вылезать из кресла, выполняли мои поручения, присматривали за нашими вещами. По возможности я давал им передохнугь.
Арлина просматривала тезисы моих речей, внося исправления, чтобы все было ясно и понятно.
Джеренс Бранстэд организовывал приватные встречи с местными лидерами, и я старался убедить их поддержать нашу программу. Скоро я научился эффектно подавать тот аргумент, что в результате нашего экологического крестового похода будет открыто множество новых предприятий.
Между тем нас везде преследовали настойчивые вопросы. Почему я уступил нажиму Лиги экологического действия? Может ли горстка анонимных террористов определять политику в отношении защиты окружающей среды?
Я изо всех сил старался сдерживать свой пылкий нрав.
Как-то раз после обеда Арлина принялась меня успокаивать:
— Без этого в таком деле не обойтись. Каждый политический лидер проходит через это.
— Чингисхан не проходил.
Ансельм хмыкнул. Майкл сдержал усмешку.
— Наберись терпения, Ник. Ты обязательно добьешься своего.
Социологические опросы показывали, что нас продолжают поддерживать. Недругам нашим в Ассамблее придется поломать головы. Немногие решались открыто нам противодействовать: мне удалось сколотить крепкую коалицию. Вместо этого они наверняка будут разрушать наши планы долгими слушаниями, разбирательствами, бесполезными поправками.
Я позвонил Чисно Валера:
— Скажите им, пусть не тратят понапрасну силы. Пакет законов должен быть утвержден в течение трех недель — или я распущу Ассамблею.
— Они не смогут все это проделать в такой срок.
— Лучше пусть постараются. — Я намеревался проверить их на политическую живучесть.
— Мистер Сифорт... — неуверенно произнес он. — Как заместитель Генерального секретаря я не могу поддерживать то, что равносильно государственному перевороту, направленному против установленного порядка прохождения законов.
— Означает ли это, что отныне наши пути расходятся, Чисно?
Он тут же дал задний ход:
— В Сенате действуют определенные правила, процедуры, обычаи...
— Поторопите Сенат. Даю три недели. — Я слишком устал, чтобы разводить дипломатию.
На следующее утро мы были в Ирландии. Я выступал на тренировочной базе Флота неподалеку от атомной электростанции около Белфаста.
— Есть люди, которые будут призывать нас не спешить. Возможно, они руководствуются самыми лучшими побуждениями. Между тем высота приливов увеличивается на два дюйма в год. Промедление для нас просто непозволительно. Необходимо действовать — энергично и решительно.
Этим вечером Ансельм не вернулся в отель. Карен Барнс разбудила меня в три часа ночи и сообщила, что он арестован за скандал во флотском баре. Не намерен ли я его высвободить?
— Нет. — Я снова лег спать.
Утром, отвратительно себя чувствуя, я изменил свое решение на противоположное и, преодолевая отвращение, отправил посыльного, чтобы гардемарина освободили под залог. Когда он предстал передо мной, я послал его на порку, подчеркнув в сопроводительной записке, что наказание не должно быть облегченным. Увидев потом, что стало с Ансельмом, Майкл украдкой посмеялся.
Это, конечно, было неприятно, но времени разбираться не оставалось, нам следовало отправляться в Южную Африку. Сорок семь членов Сената Объединенных Наций заявили, что будут блокировать новое законодательство, если оно пройдет через Ассамблею. Джеренс Бранстэд искал способы заставить их изменить это решение.
Наконец, после пятнадцати изматывающих дней, мы полетели домой. Ожидалась встреча с патриархами.
В суборбитальном лайнере Ансельм сидел рядом со мной. Все дни, прошедшие после его выходки, я с ним почти не разговаривал.
— Я решил отправить тебя обратно в Девон. Он вздрогнул:
— Да, сэр. — Потом добавил: — Вы не знаете, почему я дрался...
— Меня это не интересует.
— Они назвали вас предателем Флота!
— Кто?
— Лейтенанты и гардемарины с «Севильи», которые ; проводят там увольнительную. Они говорили...
— Не хочу это слышать.
— ...что вы продались. Что вы перешли к «зеленым»! — Чушь! Пустая болтовня, пьяные оболтусы. И ты — один из них.
— Я — да, — покраснел он.
— Почему ты выпил? Снова те сны?
— Нет. — Он расправил плечи. — Мне стало так жаль себя.
— Ты воображаешь, что оказал мне честь, встав на мою защиту? Я презираю тебя.
Его голос задрожал:
— И я тоже — теперь, когда трезвый. Но когда я их слышал...
— Возможно, на новом месте ты будешь вести себя лучше.
— Да, сэр, — с тоской промолвил он. И последний возглас, с мольбою: — Я не думаю, что еще хоть когда-нибудь так сделаю.
— Слишком поздно.
— Я готов поклясться...
— Ты уже клялся подчиняться всем законным приказам. Твое слово ничего не стоит.
Это было жестоко, но я не имел времени с ним возиться. Сенаторы оказались неуступчивыми. На меня свалилось слишком много забот и без этого негодяя-гардемарина.
— Лучше бы вы помогли мне, чем уничтожали! — отчаянным голосом воскликнул он.
— Тэд, ты не средоточие моей жизни. Он обхватил голову руками.
Через несколько секунд я угрюмо спросил:
— Как?
В его взгляде мелькнула надежда, он словно боялся в это поверить.
— Займите меня. Пусть будет больше обязанностей. Поручите мне письма к норвежским законодателям. Я их подготовлю. Вы говорили, что хотели бы повидать Чарли Витрека. Я организую его приезд. Сделаю все, что скажете. Только позвольте мне говорить... — Он покрылся румянцем. — Позвольте мне иногда разговаривать с вами и миссис Сифорт. Я чувствую себя таким одиноким.
В Академии или на борту космического корабля гардемарины, как правило, обретаются среди близких им людей. У них есть кают-компания, приятели, дружеское участие и утешение.
Пока я размышлял, он продолжал суетливо говорить:
— Сэр, я не буду больше пить. Я не смогу больше этого выдержать.
— Выпивки?
— Порки. Вы не представляете себе, что это такое.
— Да уж, представляю.
— На следующей неделе мне будет семнадцать. Я ведь стану слишком взрослым для... Прошу прощения, сэр, никаких возражений. Но я не мальчишка. Быть привязанным к скамье, когда какой-то лейтенант меня бьет, знать, что опозорил себя, что я несчастный пьяница... — Он всхлипнул. — Это так ранит. А потом встретиться с посмеивающимся Майклом и вашим презрением, что хуже всего. — Его глаза были в слезах. — Сэр, этого больше... я не знаю, как я себя сдержу, но я сдержу.
Если я не отправлю его в Девон, то буду нести ответственность за последствия. Однако...
— Порка при каждом употреблении спиртного — это не отменяется.
— Да, сэр.
— А если ты не доложишь мне, то будешь уволен из Флота.
Честь превыше всего.
— Понимаю, сэр.
— Скажи мистеру Бранстэду, что будешь помогать с расписанием моих встреч. Вечерами вместе с Уорреном станешь разбирать почту. — Я редко говорил со своим компом в Ротонде, предпочитая, чтобы он сам делал всю рутинную работу. Его голос больше походил на Генсековский, чем мой же собственный.
— Сэр, благодарю вас всем сердцем. — Эта старомодная фраза сильно меня тронула.
Мы пробили облака и влетели в смог северо-востока Америки.
— Все это крайне неразумно. — Епископ Сэйтор бросил на меня сердитый взгляд. Казалось, его коллеги с ним согласны: они смотрели неблагосклонно, даже недружелюбно. Все патриархи, кроме одного, собрались на совет в величественном, устремленном ввысь кафедральном соборе в Чикаго.
Я одиноко сидел перед ними, нервно похлопывая ладонями по креслу.
— Это должно быть сделано, — сказал я.
— Как раз в тот момент, когда наша экономика начала восстанавливаться...
— Сэр, если речь идет об изобилии...
Президент Реорганизованной Церкви Новых Святых воздел палец:
_ — Не об изобилии, а том, что оно олицетворяет. Это проявление воли Господа Бога, Его воплощение на Земле...
У меня все еще были сбиты суточные ритмы, и я пришел в негодование от такого вызова:
— А не сам ли Иисус?
Епископ Римской церкви рассвирепел:
— Вы осмеливаетесь вступать с нами в теологический спор?
— Нет, сэр, прошу меня извинить. Я был не прав. — Я внутренне обругал себя за собственную глупость. Их дело было высказываться по вопросам веры, а мое — повиноваться.
— Расстраивая благополучие наций, вы угрожаете самой Матери-Церкви, — жестко проговорил Сэйтор. — Жизненно важно, чтобы мы укрепляли доброе имя церкви и на своей планете, и в колониях.
— Что, по-вашему, я должен сделать?
— Умерить свои амбиции. Довести до конца то, что возможно, а не пускаться в опустошительные авантюры.
— И попутно отказаться от защиты окружающей среды?
— Вы выступали публично, перед правительством. Вы не должны предстать человеком, который подвержен столь резким переменам.
Но я уже резко изменился, держа памятную речь перед Ассамблеей. Я внезапно отменил десятилетиями господствовавшую политику наплевательского отношения к природе. То, что подразумевали патриархи, на самом деле означало, что мои предложения получили слишком большую поддержку и их нельзя отменить в одночасье.
Епископ Сэйтор между тем продолжал:
— Помимо того, что ваш замысел у нас не в почете, Церковь должна еще и вести свой бизнес. Дестабилизирующие перемены, которые ввергнут наших прихожан в нищету, неминуемо ударят по финансам и деятельности Церкви.
Я слушал с изумлением. Как только Господь Бог не поразит его за эти слова? Конечно, Он не мог позволить, чтобы такие мысли озвучивались от имени Его Церкви.
Но Он сохранял молчание.
И я тоже.
— Ну, господин Генсек?
— Я подумаю об этом. И что я тяну время?
— Нам этого ответа недостаточно.
— У нас уже был такой разговор раньше, сэр. — Я выдержал его гневный взгляд.
Он вспыхнул:
— Да, мы можем лишить вас доверия. Мы уже обсудили это.
— И?
— Сейчас не очень удобное для этого время. — Они знают, каковы результаты опроса общественного мнения.
Прости меня, Господи. Я прошу у тебя прощения за твоих наместников на земле.
Позже я позвонил Арлине:
— Я пока что на своей должности.
— Мне следует сказать, что это принесло мне облегчение?
— Не тебе, думаю, — мягко проговорил я. — Это долго не продлится. У меня такое предчувствие.
— Пока я не забыла. Звонил Марк Тилниц. Он очень хочет тебя увидеть.
— В чем дело?
— Он не стал говорить. Ники, что-то случилось, думаю, он очень озабочен. Будь осторожен. Поговори с ним по телефону.
— Я не боюсь Марка. Если он хочет вернуться на свою должность, я буду счастлив...
— Дважды он спрашивал меня, кто еще был на линии. У секьюрити ужасная работа, давление может быть слишком сильным...
— Марк так же надежен, как и все мои секьюрити. — Я пожал плечами, забыв, что Арлина не может меня видеть. — Перезвони ему, пригласи поужинать с нами. — Несколько часов все равно ничего не решат.
Главным по дороге в шаттлпорт «Дали» был звонок генерала Доннера:
— Мы вышли на след Букера!
— Слава богу! — Убийца моих кадетов теперь, скорее всего, предстанет перед судом. — Как? Когда?
— Помогло прослушивание телефонов. Он все-таки позвонил своей кузине. Он в Барселоне.
— Мы слишком долго ждали. Арестуйте его.
— Полностью с вами согласен. Сегодня вечером проведем скоординированную операцию.
Я ликовал, сидя в самолете. С террористами покончено. Я позвонил Карен Варне, поделился радостной новостью:
— Их вздернут, всех до единого.
— Естественно.
— Детектор лжи позволит все узнать. — Я задумался, почему этого не сделано было раньше. Правда, лучше сделать все надежно, чем потом жалеть.
— Примите мои поздравления, сэр. Я искренне радовался:
— Теперь экологическое законодательство пройдет через Ассамблею. Многие земельщики колебались потому, что полагали, будто я поддался шантажу.
— Это должно принести огромное облегчение.
Я вспомнил, что она тоже была рядом во время взрыва бомбы в Ротонде. Для нее было подлинным кошмаром тяжелое ранение ее подопечного прямо у нее на глазах.
Для полноты картины я добавил:
— Меня хочет увидеть Марк. Может, собирается вернуться?
— Я не знаю, — холодно заметила она. — Вы еще с ним не говорили?
— Встретимся сегодня вечером. Он приедет к нам в резиденцию.
Оказавшись наконец дома, я позволил ребятам вынести меня из вертолета и усадить в кресло. Карен попросила извинения и ушла, сказав, что ей надо сделать несколько звонков. Я вызвал Дэнила. За время моего отсутствия скопилась огромная гора бумаг.
Кадет проскользнул в мой кабинет.
— Начни с обзора прессы. Собери в одну папку все это... Господи, прости, дай мне посмотреть.
Он нехотя приблизился. Под левым глазом у него красовался синяк.
— Как это случилось?
— Да... обо что-то ударился, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. И что мне тогда взбрело в голову требовать от него отзыва о вышестоящем чине? Он ни за что не предаст гардемарина, если не хочет потерять мое уважение.
В отличие от гардемаринов кадеты считаются детьми, которым для их же пользы нужна строгая дисциплина. Но я никогда не позволял гардемарину наказывать кадета, ни разу в жизни. Это вполне могло привести к злоупотреблению властью. И наглость Ансельма была прямым следствием моей к нему снисходительности.
— Почему он это сделал? Дэнил помялся и сказал:
— Мы подрались.
Я подскочил на месте, как стартующая баллистическая ракета:
— Ансельм, спускайся сюда!! — Мобильник полетел на пол. — Надо приложить лед, малыш.
— Сэр, он...
— Не спорь. Приложи лед к синяку, сейчас же.
— Слушаюсь, сэр. — И он выскочил из кабинета.
— Гардемарин Ансельм докладывает, сэр!
— Снимай эту свою куртку! Пятьдесят отжиманий! Быстро!
— Слушаюсь, сэр! — Он упал на пол.
Я кипел от ярости, катался в кресле туда-сюда, как будто расхаживал по кабинету.
— Быстрее! Если ты думаешь, что сумеешь избежать...
— Этого хватит, сэр? — вошел Бевин с большим пакетом льда, который он держал у своей скулы.
— За что он тебя ударил? Только не вешай мне лапшу на уши. Я не потерплю...
— Сэр, я...
— Молчать, гардемарин! Еще тридцать отжиманий! Ну, кадет?
— Это был не мистер Ансельм! Я пытался вам рассказать!
— Кто же тогда?
— Мистер Тамаров, сэр.
Я поперхнулся. Потом промолвил:
— Вольно, Ансельм. — Гардемарин с облегчением расслабился. — Я, э-э... сожалею. — Я выразительно посмотрел на задыхающегося молодого человека. — Сколько нарядов у тебя скопилось?
— Три, сэр.
— Один отменяется. — Это было самое меньшее, что я мог сделать.
— Благодарю вас. — Ансельм замялся. — Можно мне сейчас сделать восемьдесят отжиманий за еще один наряд? — В его глазах блеснул озорной огонек.
— Нет. И не насмехайся надо мной, не то... — Ладно, не всегда же мне быть людоедом, — Хорошо, можно.
Удовлетворенный, он упад на пол и начал отжиматься. Обычно для отработки наряда требовалось два часа физических упражнений.
— Дэнил, ты первый ударил Майкла?
— Нет, сэр. — Ответ был твердым, без колебаний.
— Прекрасно, отложи эти журналы. Ты знаешь, что там. Кресло, на выход.
Я нашел Майкла в его берлоге, он смотрел голографовизор.
— Ты. Пошли-ка. — Я привел его к себе в кабинет. — Извинись перед мистером Бевином.
— Это он мистер? Кадет несчастный!
— Честно тебя предупреждаю, Майкл. Много на себя берешь.
«Если он сейчас же даст отступного, я отпущу его с миром».
Сжав кулаки, он шагнул к Ансельму:
— Чё лыбишься, вояка долбаный!
— Дэнил, Тэд, извините нас, — произнес я тихо, но угрожающе. Я резко повернулся к Майклу: — У тебя изо рта дурно попахивает.
— Мое дело!
Почему какое-то пацанье позволяет себе так разговаривать со взрослыми? Он что, думает, что мы все еще живем в Мятежные Века?
— Принесите-ка мне кусок мыла.
Гардемарин с кадетом скрылись за дверью.
— Вы с ума сошли! Никто не сумеет...
— Ты сделаешь это сам.
— Хрен я сделаю!
Словно нехотя я выехал из-за стола, подкатил к двери, повернул кресло:
— Вот и все, Майкл. — Я нащупал свой ремень.
— Вы ко мне не прикоснетесь.
Я покатился к нему. Он скакнул за стол. Я упрямо следовал за ним.
Майкл бросился отворять закрытую на задвижку дверь на веранду.
Выругавшись про себя, я изменил направление и открыл мою дверь:
— Заходите, ребята. — Я показал на кресла. — В чем там было дело? — Они обменялись взглядами. — Что стоите, словно языки проглотили? Говорите.
Бевин тревожно на меня посмотрел:
— Он опять дразнил мистера Ансельма.
— И?
— Вместо того чтобы одернуть его, мистер Ансельм вышел. Я сказал Майклу все, что о нем думаю. — Юноша виновато улыбнулся. — И он ударил меня.
— Я бы тоже ударил, — резко промолвил я. С каких это пор кадет считает себя вправе ругать гражданского, сколько бы лет ему ни было?
— Это была моя ошибка, сэр, — вступил в разговор Ансельм. — Дэнил должен был это знать.
Как гардемарин он нес за него ответственность.
— Совершенно верно. Что между вами происходит? Я не собираюсь это терпеть. Идите в свои комнаты.
— Сэр, я... — Сейчас же.
Они удалились. Я катался от стола к двери и обратно, произнося непечатные выражения.
Зазвонил мобильник.
— Это Уилкинс, охранник у ворот. Здесь Марк Тилниц, сэр. Его больше нет в списке.
— Впустите его. Вызовите Карен для сопровождения. Она прочистит ему мозги.
Я вытер лоб и постарался собраться с мыслями. Непростой будет разговор. Я хорошо относился к Марку, но не мог позволять секьюрити диктовать мне распорядок дня. Я буду ходить куда мне надо, разговаривать с теми, с кем...
Дверь распахнулась. Карен Варне стояла с лазером наизготовку.
— Какого дьявола... — Я уставился на нее.
Она стащила меня с кресла, ударила в висок. Оглушенный, я пытался от нее заслониться.
— Иди сюда, ты, мерзавец. — Она вытащила мой ремень, связала мне руки за спиной, сдернула мой галстук и воспользовалась им как кляпом. Затем открыла шкаф и втащила меня внутрь. — Я вернусь. А потом мы отправимся на прогулку. — Закрыв дверь моего кабинета, она выскочила на веранду.
Я упал в темноту, но ничего себе не повредил. Мои руки были крепко связаны. Я неистово вцепился зубами в кляп. Освободиться от галстука не удалось, но я переместил его на одну сторону.
— Пмгите! Секу-уити! — приглушенно прошамкал я. — Ансем! Аллина!
Никто не отозвался. Они не могли меня услышать.
— Вылетите меня! — В моем голосе звучали нотки ужаса.
Я перекатился с боку на бок в отчаянном стремлении высвободиться.
— Аллина! — Я едва мог выговорить хоть слово. Один Господь Бог знает, что за дьявол вселился в Карен. Арлина была в доме, и мой сын тоже. Если Карен... По спине у меня пробежал холодок.
Ее надо остановить! Я завозился, пытаясь высвободить руки.
Я был беспомощен.
Впрочем, не совсем.
— Кресло, ыды суда-а!
Послышался шум моторчика.
— Кресло, ответь нне!
— Я здесь.
— Помоги-ы!
— Команда непонятна.
— Помоги-ы, ты, коззина с чипами-ы!
— Я прикреплено к Николасу Эвину Сифорту, Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций. Наружная команда не распознана.
— Я не снаужи. Я Сифрт! — Я задергал руками, но освободиться от ремня не смог. — Николас Сифрт!
— Пожалуйста, говорите яснее. Команда должна произноситься...
— Млчать! — Я был вне себя. — Я не мгу говоить. Нне нужна твоя помошш.
— Во-первых, необходим положительный результат идентификации.
— Николас Сифрт. Пркляте, запши голос! Лушай шшто тее гврят! — Я затаил дыхание, надеясь, что оно поймет.
— Голос записан и идентифицирован. Сравнение показало, что это голос Николаса Сифорта.
— Надди Аллину! Пнимашш?
— Команда интерпретируется как «Найди Арлину, понимаешь».
— Таак и ессь!
— Я не запрограммировано на удаленные команды. Они могут быть выполнены, только если вы находитесь на моем сиденье.
— В Бэвэри-ы я говорил тебе прпргрммировасса!
— Программа ответа обновлена. Я могу подчиняться удаленным командам.
— Кресло, ты можшь выыхать из кабнета?
— Дверь заперта.
— Толлни. Выбей ее.
— А потом? — В голосе кресла было подозрение.
— Надди Аллину. Скажи ей, то я опассости. У Кааен Бане лассер. Скажи, я ссазан в шшафу кавынета. — Только бы оно поняло! — Скоее, крсло!
— Вы приказываете мне причинить вред собственности, двери кабинета?
— Да-а!
— Действительно ли эта дверь принадлежит вам?
— Да-а!
Послышался шелест моторчика. Удар. Еще один. Звук раскалывающегося дерева. Приближающийся звук моторчика. Пауза. Моторчик стремительно удаляется. Оглушительный треск. Тишина...
Крики со стороны двора. Отчаянный возглас, перешедший в стон. Топот ног. Тишина.
Я ждал, сгорая от нетерпения и тревоги.
— Ник, где ты?
— Ззесь!
Дверь затрещала.
— Эта сука взяла ключ!
Тонкое гудение лазера. Треск. Звук горящего дерева. Удар. Дверь распахнулась.
За ней оказалась Арлина с пистолетом в руке.
Она выдернула у меня изо рта кляп. Наконец я мог свободно говорить.
— Не беспокойся обо мне, надо обеспечить безопасность Филипа! — Она протянула руку к моему животу, завозилась, ослабляя стягивающий руки ремень. — Слышишь? Найди Фити.
— Сейчас. Кресло, где ты, дьявол тебя забери? Здесь. — Оно подкатилось к дверям.
Пыхтя от напряжения, жена подтащила меня к креслу. Я помог ей водрузить меня на сиденье.
— Ник, где твой лазерный пистолет?
— У меня в столе. — Она открыла ящик, стала искать оружие.
— Опасайся Карен. Я откачу тебя...
— Назад к той стене, я смогу следить за обеими дверями. Спаси Филипа.
Она чмокнула меня в щеку. Потом откатила мое кресло к стене, осторожно выглянула из-за двери и выскользнула в холл.
Я сидел потея. Рука у меня тряслась, лазерный пистолет качался из стороны в сторону.
Снаружи послышались шаги. Я поднял пистолет и нацелился на дверь, держа его обеими руками.
Дверь распахнулась. Я увидел Карен и нажал на спусковой крючок. Мой выстрел всколыхнул ей волосы, и она тут же отпрянула назад, за угол.
— Сифорт, положи оружие. Или я тебя убью. Я ждал, теперь твердо держа пистолет в руках.
Она промелькнула в дверном проеме, стреляя. Заряд чиркнул по моему столу, рядом со мной. Я выстрелил в ответ, но ее уже не было.
Послышались гневные возгласы. Варне выкрикивала какие-то ругательства. Быстрые шаги затихли вдали. Где-то далеко раздался крик боли.
— Кресло, — почти шепотом сказал я, — к дверям веранды.
Машина тут же пришла в движение.
Опираясь одной рукой о подлокотник, другою я держал поднятый лазер. Мои ноги первыми появятся снаружи, с этим ничего нельзя было поделать. По крайней мере, я не почувствую боли, если она в них выстрелит.
— Через дверь и сразу направо.
Мы выкатились. Снаружи никого не было. Я опустил лазер.
— Давай обратно.
— Ник, что ты, черт побери, делаешь? — Арлина подтолкнула кресло к кабинету. — Лунатик настоящий.
— Где Фити?
— С Джаредом, в их комнате. Ансельм охраняет лестницу.
— С оружием?
— Я дала ему винтовку.
— У нас нет винтовки.
— Охраннику она больше не понадобится. Фити хотел сам пойти в бой. Я ему этого не позволила.
— Хорошо.
— Он в ярости.
— Господин Генеральный секретарь? — послышалось со двора. Мы как один подняли лазеры.
— Кто там идет?
— Уилкинс. Покажитесь, чтобы я мог вас видеть.
— Нет, — ответила Арлина. — Брось свой пистолет и выйди с поднятыми руками.
— Я не могу. Как мне узнать, что вы не в плену?
— Я не в плену. Больше не в плену.
— Я вхожу. Я буду с оружием.
— Я убью любого, кто войдет сюда с оружием. — Голос Арлины звучал предельно решительно.
— Да хватит вам обоим. — Я покатился к двери. — Некогда пустые разборки устраивать. — Я выехал наружу. Уилкинс был один. Шагах в двадцати за ним, подстраховывая его, опустился на колено охранник с винтовкой. — Где Карен Варне?
— Скрылась. Тилниц убит.
— О нет!
— Это его крик вы слышали. — Уилкинс махнул рукой второму охраннику: — С Генсеком все в порядке.
Мы потихоньку стали приводить себя в порядок.
Если Карен оказалась врагом — кому я вообще мог доверять? Был ли Тилниц ее сообщником? Во имя Господа нашего, почему она так со мной обошлась?
Ответа не было. Я позвонил на базу Флота «Потомак» и попросил дежурного офицера соединить меня с их командиром.
— Пришлите два отделения матросов, хорошо вооруженных, немедленно. Будут вести наружную охрану по периметру.
Я подумал, что мы были на земле и следовало позвонить в службу безопасности ООН вместо Флота. Черт бы побрал эти формальности.
Я прокатился по двору и остановился у тела Марка.
Огонь из лазера велся с близкого расстояния, и ему едва не оторвало руку. Меня чуть не вырвало.
Два охранника у ворот были убиты, один ранен.
Я позвонил Джеренсу Бранстэду в Нью-Йорк. Через Два часа он уже был на пути к нам вместе с надежным войском. Генерал Доннер ожидался через полчаса.
Ансельм, раскрасневшийся от напряжения, неохотно расстался со своей винтовкой. Бевин бросил толстую палку, с которой он охранял лестничную площадку. Вышли Джаред с Фити. Лицо Филипа было бледным:
— Это обидно, мама. Невыразимо обидно.
Я оставил их спорить.
Майкла Тамарова нигде не было. Я не мог найти себе места: после Алекса гибель еще и его сына была бы невыносимой. Кто-то решил проверить регистрационный журнал дежурных у ворот. Оказалось, что Майкл покинул : резиденцию сразу, как только вышел от меня. Графа о том, куда он направлялся, осталась пустой. Еще одна неприятность! Я долго и неистово ругался, после чего почувствовал небольшое облегчение.
Бранстэд приземлился на взлетно-посадочной площадке в тяжелом военном вертолете, наполненном солдатами.
— С вами все в порядке? Слава богу. — Он горячо меня обнял.
— Надо со всем этим разобраться. Господи, что...
— Марк позвонил мне по пути к вам. Он был в смятении. Подозревал, что Карен — одна из них.
— Из кого из них?
— Из Лиги экологического действия!
— Почему, черт побери, он мне этого не сказал? Сам погиб, двое охранников...
— А ты думаешь, я не пытался? Ваши телефоны были отключены. Даже персональная линия заблокирована.
— Но... — Я еще что-то пробормотал и замолчал.
— Я чуть не сошел с ума, сэр. Никто не мог с вами связаться.
— Почему этим вечером, Джеренс? Что ей было надо? — И вдруг меня осенило. — Боже, это я виноват! — Я стукнул по своему нечувствительному колену.
— Как это?
— Я же рассказал ей, на самолете. Что мы вышли на след экологистов и вечером их будут брать. Она поняла, что у нее нет времени. Это я подставил секьюрити, я убил Марка.
— Она убила Марка. — Его голос был жестким.
— Это произошло из-за моей глупости.
— Из-за нашей. Вина за это лежит на всех нас. На Доннере, на мне, на вас... Теперь мы хотя бы знаем, кто подложил бомбу в Ротонду.
— Кто? — Я стал искать решение этой загадки. — Господи Иисусе. Карен?
— Возможности... Мотивы...
Приземлился вертолет Доннера. Через час у нас в столовой собрался совет из четырех человек. Арлина приготовила кофе и хмуро села рядом:
— Они вторглись в мой дом.
— Мы найдем ее, миссис Сифорт.
— В мой дом! — Она ударила кулаком по столу. — Она была одной из ваших!
— Ее же не на ярмарке купили, дорогая. Она...
— С этого дня я лично буду утверждать кандидатуру каждого охранника. — Это было сказано таким тоном, что не оставляло возможности для возражений.
— Хорошо. — Генерал, казалось, рад был подчиниться. — Мы арестовали подозреваемых. Карен отзвонилась им, но ее персональные линии прослушать нельзя. Четыре этих ублюдка экологиста уже побросали свои манатки в сумки, пятый вышел за дверь.
— Вы всех их взяли?
— Тех, кого знали, за исключением Карен. И Букера. Я выругался:
— Вы же сказали, что он у вас в руках.
— Думаю, мы его возьмем. Сейчас прочесываются улицы. Он звонил своей кузине из пригорода Барселоны. Ведется наблюдение...
Я покачал головой. Сбежал тот, кто больше всего был мне нужен. Возможно, я после всего этого введу военное положение.
— А что мы скажем журналистам? — спросил Бранстэд.
— Правду. Нас атаковали, и у нас трое погибших.
— А о Лиге экологического действия?
— Что они взяты под стражу. Разместите изображение Букера в голографических сетях. Десять тысяч юнибаксов награды за него. Двадцать.
Поздно вечером был еще один звонок. Епископ Сэйтор был ошеломлен. Он выразил мне свое сочувствие, сказал, что молится за нас. Казалось, он говорил искренне.
Наконец я заснул в объятиях Арлины.
Наутро у резиденции собрались репортеры, их голографокамеры были направлены на ворота. К неудовольствию генерала Доннера, я приказал впустить их, разрешил сфотографировать двор, сделал короткое заявление.
Я ждал результатов допроса на детекторе лжи с применением наркотиков.
В полдень мне позвонили.
— Сэр, это Эдгар Толливер. — Мой давний сослуживец, позже ставший капитаном, теперь был на пенсии и жил в Филадельфии.
— Эдгар! Как хорошо, что ты позвонил. У нас тут, хм-м, плохой день.
— Представляю, — сухо отозвался он. — У меня тут сын Тамарова.
— Слава богу. Почему у тебя?
— Мы с его отцом были друзьями. Майкл сказал, что он сбежал из твоей резиденции и от твоей опеки. Доставить его обратно? Я завтра вечером отбываю в Лунаполис. Отдохнуть.
— А он не возражает?
— Не горит желанием. Ему немного не хватает... э-э... учтивости. Хочешь с ним поговорить?
— Если только он сам согласен. — В любом случае я не испытывал особого желания с ним общаться, но я был в долгу перед Алексом и должен был сделать все что мог.
— Ты, конечно, успокоишь его и начнешь баловать, когда он вернется?
— Толливер!
— Да я просто спросил. — Было слышно, что он усмехнулся. Ему всегда нравилось цеплять меня, и в течение многих лет я ему это позволял. — Майкл в затруднительном положении, сэр. Он вроде бы хочет, чтобы я уговорил его вернуться назад, но он устал от вас... о-о, от вашей прославленной доброты.
— Не беспокойся.
— Отчего же, господин Генсек, это не составит мне никакого труда. — Он вдруг заговорил серьезно: — Примите мои соболезнования в связи с этим нападением, сэр. Могу я что-нибудь для вас сделать?
— Нет, но большое спасибо.
— Мои наилучшие пожелания миссис Сифорт.
— Будь осторожным, Эдгар! — И мы отключились.
С Бранстэдом и Доннером мы собрались на еще одно короткое совещание.
— Кузина Сара вовлекла в это дело еще двоих ребят, но они у нас на крючке. Скоро мы их возьмем.
— Господи, — спросил Джеренс, — что их подвигло решиться на убийства? Все эти нападения...
Доннер скривился:
— Я не уверен, но это, может быть, политические фанатики или что у них что-то вроде культа. Смерть не имеет значения, говорят они, если из-за варварского отношения к природе уже погибло так много людей.
Сатана коварен и действует очень хитрыми способами. Джеренс заметил:
— Карен Варне и этот Букер все еще на свободе. Господин Генеральный секретарь, — он похлопал по графику моих встреч, — вам надо находиться под усиленной охраной. По крайней мере, до тех пор, пока мы их не схватим.
— Зачем, если моя собственная охрана...
— Должно быть, Карен предполагала вас похитить, иначе бы она просто вас убила. Она все еще может...
— Откуда вы знаете?
— Она же говорила, что собирается отправиться с вами на прогулку, так?
— Но куда?
— Для меня это такая же загадка, как и для вас, — пожал он плечами.
— Но зачем, черт побери? — Я про себя прочитал короткую покаянную молитву.
— Лига экологистов отчаялась изменить вашу политику, как им это нужно. А они хотят куда более радикальных изменений.
То есть чтобы вообще остановить работу промышленности?
— Очевидно.
Я поежился. Лунатики. Как и все прибабахнутые «зеленые», они... Нет... Я перевел свои мысли на другое. Не надо мне забываться.
— Возьмите под охрану Арлину и Филипа, — велел я. — Мне же для спокойствия вовсе не нужна толпа солдат со всех сторон.
Бранстэд с генералом обменялись взглядами.
— Теперь ваша поездка с выступлениями под угрозой, и мы полагаем...
— Мы?
— Мы с Доннером это обсудили. Сэр, у вас слишком много деловых поездок. Пока мы не поймаем этих ублюдков, оставайтесь здесь или в Ротонде. Когда вы мечетесь туда-сюда по свету, охрану вам обеспечить невозможно.
— Я не буду узником! — Я хлопнул рукой по столу.
— Сэр, это совсем ненадолго...
— Нет! У меня намечены встречи. В графике доктора Дженили мое лечение значится через четыре дня. Разве я могу это отменить? Все мое будущее зависит от этого.
— Оголтелые террористы болтаются где-то...
— Меня это не касается! — рявкнул я. В кабинет заглянула Арлина:
— Ори потише, дорогой.
Я махнул рукой, чтобы она зашла.
— Эти парни хотят запереть меня в резиденции. Отменить все поездки. Ты когда-нибудь слышала такую чушь?
— Это кое-что напомнило мне, Доннер, — сказала она. — Мне нужно разрешение на ношение лазерного пистолета для Фити.
Генерал нахмурился:
— Я похлопочу, но сложившаяся практика... — Только несколько человек на всей Земле имели право носить лазерные пистолеты. Разрешение было, конечно, у меня, и у Арлины тоже.
— Он хорошо стреляет, я сам его учил. И у него есть здравый смысл.
— Очень хорошо. Я этим займусь. Но если вы будете находиться под хорошей охраной... — Доннер посмотрел на меня с надеждой.
— Да вы хоть знаете моего Ника? — саркастическим тоном промолвила Арлина. — Он ни за что не согласится, какая бы опасность ему ни угрожала. — Она задумалась. — С другой стороны, я могла бы привести в негодность его кресло.
— С другой стороны, я мог бы ползать. — Я не хотел понимать ее юмора.
Да, из-за моего упрямства будут подвергаться риску люди, совершающие поездки вместе со мной. И мне придется хорошо постараться, чтобы заставить Арлину и Фити остаться дома, если я покину резиденцию.
— Послушайте, а что, если... — Я пытался поймать мелькнувшую мысль. — Джеренс, что, если я буду передвигаться тайно? Зачем объявлять во всеуслышание, что я полечу в Лунаполис на встречу с Дженили?
— Репортеры следят за вашим реактивным самолетом, за официальным вертолетом.
— Поднимите меня наверх в военном шаттле. Пришвартуемся в терминале Флота на околоземной станции, а дальше переправите меня на частном корабле.
— Возможна утечка информации.
— Бранстэд, ты прирожденный интриган. Помнишь, как ты проносил наркоту на «Викторию»? Я на тебя надеюсь.
— Вы побольше, чем коробочка...
— Будем считать эту поездку испытательной. Если все получится — очень хорошо. Потом попробуем что-нибудь еще. А вы в это время ловите Карен и сержанта Букера. Я хочу каждый час видеть их портреты в голографических новостях. Займитесь этим.
Был полдень. Я решил сделать перерыв после нескольких важных звонков и сидел на веранде. В дверном проеме показался Тадеуш Ансельм, держа руки в карманах:
— Можно к вам присоединиться?
— Если тебе надо. — Тон мой был, мягко говоря, не очень доброжелательным. Я сделал над собой усилие: — Садись. Располагайся поудобнее.
Немного смущаясь, он расположился в низком кресле.
Мне вспомнилось, как он в разговоре со мной сетовал на свое одиночество. Я начал неуклюже искать тему для разговора:
— Что там происходит между тобой и Майклом, парень?
— Не знаю, сэр. Может быть, дело в наших упражнениях.
— Ты на него не слишком давишь?
— Я и не могу, у меня нет на это права. Я отдаю распоряжения Бевину, а Майкл может делать то же самое или нет — по его выбору. Он никогда не жаловался.
— В чем же тогда дело?
Несколько мгновений он выглядел озадаченным:
— Полагаю, я не отношусь к людям, которые внушают симпатию.
— У тебя были друзья в Девоне?
— Немного. Кадет Сантини, но она...
— Была убита. Прости. — Я откашлялся. — Когда ты не пьешь, то кажешься мне вполне привлекательным.
— Спасибо. — Он задумался. — Дэнил кричал прошлой ночью.
— Во время... этих беспорядков?
— После.
— Понятное дело. — Надо было мне найти мальчугана, успокоить его. Ему всего четырнадцать. — Присмотри за ним, Тэд.
— Слушаюсь, сэр. — Это будет хорошая практика на случай, если он в будущем сделается первым гардемарином.
Зазвонил мобильник. Сенатор Узуку никак не мог успокоиться из-за нашего пакета экологических законов. Я неохотно вернулся к работе.
Вечером, сидя один в своем кабинете, я позволил себе сделать вывод, что добился кое-какого прогресса. Надавив, сколько было можно, я заставил семерых сенаторов выйти из числа оппозиционеров — не так уж и много, но начало положено. Я был уверен, что смогу провести это законодательство через Ассамблею, но если Сенат его провалит — всему делу крышка.
В дверь постучали.
Вошел Майкл Тамаров в мятом спортивном костюме с непричесанными волосами. Он боязливо на меня посмотрел.
Мое лицо было бесстрастным:
— Зашел за одежкой?
— И поговорить с вами.
— В этом нет необходимости.
Он без приглашения уселся в кресло напротив моего стола:
— Я совсем запутался, мистер Сифорт.
— Да уж. — Мой голос был жестким.
— Думаю, у меня крыша едет... иногда. Я хотел поговорить об этом с папой. Он понимает это... понимал. — Его кулаки сжались. — Понимал.
Он был так похож на отца, что у меня кольнуло в сердце. Однако Алекса больше нет. Он никогда больше не поговорит с сыном. Никогда во всю оставшуюся жизнь Майкла не проникнется его тревогами и заботами. У меня не оставалось иного выбора, как сказать, довольно грубо:
— Теперь ты остался один и сам себе хозяин.
— Я, сам? — Щеки его стали влажными.
— Конечно. — Я взял мобильник. — Позвать кадета, чтобы он помог тебе собраться?
Он не сдерживаясь заплакал. Я ждал, пока он успокоится.
— Куда мне надо отправляться?
— В Киев, полагаю. — Майкл не ответил, и я продолжал молчать. — Если ты только не попросишь меня взять тебя обратно.
— А вы бы взяли? — почти прошептал он.
— На этот раз — только если будет решение судьи об опеке.
При согласии матери и его самого это можно было организовать.
— Почему?
Как сделать так, чтобы он понял?
— Мы — семья. Арлина, Фити... Мы особым образом относимся друг к другу.
— А я не часть этого.
— Ты часть, когда живешь с нами. Шаги в холле. Заглянул Филип:
— Я не мешаю?
— Да, мы тут... Нет, погоди. Ты можешь помочь. — Я поманил его к себе, потом выкатился из-за стола, чтобы оказаться рядом с ребятами. — Помнишь, когда тебе было шестнадцать и мы так же говорили?
— Еще как помню, — вспыхнул он.
— Надо, чтобы Майкл кое-что понял. Не попробуешь ему объяснить?
— Если я должен. — Филип закинул ногу на ногу и в задумчивости надул губы. — В тот год я доставил папе немало хлопот. Мы боролись, и он почти никогда не давал мне спуску.
Я открыл было рот, чтобы возразить против этого несправедливого утверждения, но решил промолчать. Сам же просил его поговорить с Майклом.
— Отчасти это было из-за того, — продолжил Филип, — что я слишком уверился в своей правоте, которая делала излишними правила вежливости. Я разрабатывал план ухода из дома... Слушай, если ты не считаешь нужным даже взглянуть на меня, почему я должен с тобой говорить?
Майкл вскочил как ужаленный.
— Прошу прощения. Я не имел в виду... — Он скрестил руки, обняв самого себя. — Продолжайте. — Мальчик беспокойно взглянул на Филипа.
— На чем это я остановился?.. Я был готов уйти из дома. Обнаглел до того, что сказал папе, чтобы он вызвал солдат. Он сказал, что не будет этого делать. Я назвал его... — Фити сделал глотательное движение. — Я назвал его лжецом, сказал, что на самом деле он не позволит  мне уйти. «Я помогу тебе собраться, — сказал мне папа. — Дам тебе бутербродов на обед и провожу до ворот. А после I этого ты будешь предоставлен самому себе».
В кабинете стояла тишина.
— Он усадил меня — как раз туда, где сидишь ты, точно, — сказал, что живет только ради меня и мамы. Что нас связывали семейные узы, которые были священными для него. Я абсолютно ничего не мог сделать — ничего! — чтобы заставить его выгнать меня. Я мог плевать в него, угнать вертолет, весь день выкрикивать в его адрес ругательства. Из-за этих уз он бы вытерпел любое поведение. «Но, — добавил тогда папа, — тебе придется отвечать за это поведение. Строго». И если бы я решил разорвать эти узы, покинув его, он не стал бы меня возвращать, никогда. И, Майкл... он так бы и сделал.
— Спасибо тебе, сынок, — тихо промолвил я. Майкл облизал губы:
— А что было... потом?
— Я получил порку, второй раз в жизни. А потом он со мной помирился.
— Он никогда не пытался сделать мне больно.
— Вот. Что-нибудь еще, папа?
— Мама не говорила с тобой о пистолете?
— Говорила, сэр. Это хорошая идея. — Он стоял, весь в напряжении. — Доброй ночи.
Когда мы остались одни, я занялся своими бумагами.
— Делай что решил, и побыстрее.
— Мистер Сифорт?
Я отложил свой голографовизор, стараясь, чтобы мой голос не звучал нетерпеливо:
— Да?
— Что бы отец сейчас захотел от меня? Какие действия одобрил?
Я задумался. Алекс любил Мойру, в этом я не сомневался. Знал ли он, что у нее нет родительского таланта? Имело ли это значение?
— Не могу сказать с уверенностью. Если бы я умер, и Арлина воспитывала Фити, думаю, Алекс бы знал. Или Дерек.
— Почему они?
— Они знали, каков я и чего хотел от своего сына.
— Я бы не позволил, чтобы вы меня ударили. — Его голос был упрямым.
— Ладно, решение тобой принято. Собирай вещи. Но он продолжал сидеть, опустив руки и глядя на свои поношенные ботинки. Минуты бежали за минутами, и наконец прошло четверть часа.
Я разбирал голографочипы и старался не обращать на него внимания. Потом услышал покорный вздох.
— Что я должен делать, сэр? — смиренным голосом спросил Тамаров.
— Я предупреждал тебя, что если услышу хоть одно из вчерашних ругательств, то вымою тебе с мылом рот. Судя по твоему поведению, это был для тебя не очень желанный вариант. Склонись-ка над столом.
Он сделал как я сказал, хотя и с большой неохотой. Скривившись, Майкл нагнулся над столом, положив голову на руки.
Я снял свой ремень — тот самый, которым меня связывала Карен. Потом, осторожно маневрируя, подкатил к Майклу сзади. Крепко взявшись за подлокотник, поднял руку повыше и ударил кожаным ремнем ему по ягодицам.
— Выпрямляйся, парень, — сказал я. — Сию же минуту.

15.

В нашем гостевом домике в Девоне я посмотрел в зеркало.
— Пригладь свои волосы, Ансельм. Это тоже важно, если ты хочешь, чтобы тебя уважали.
— Да, сэр.
— «Слушаюсь, сэр». Ты, что, забыл все? Майкл, мы скоро вернемся. Дэнил, ты готов?
Кадет влетел в комнату, его серая униформа была хрустящей и безукоризненно отутюженной:
— Да, сэр!
Это была поминальная служба в память пяти погибших кадетов. Я отказывал Хазену в просьбе о такой службе до того, как были задержаны террористы. Почему-то мне казалось неприличным поминать наших ребят, когда их убийцы разгуливают на свободе.
Для столь торжественной церемонии собралась вся девонская Академия, были вызваны даже кадеты, находившиеся на базе Фарсайда.
Мы встретились в обеденном зале, который единственный мог вместить столько людей.
В сдержанных выражениях Хазен начал выражать похвалы погибшим, чьи бездыханные тела я обнаружил на траве в тот ужасный июльский день.
«Если бы я лишился своих родных детей, это было бы так же больно», — подумалось мне.
Когда Хазен закончил, я выкатился вперед, чтобы сказать свое слово. Я говорил о несбывшихся надеждах, о безвременно оборвавшихся жизнях, о потерявших друзей кадетах и гардемаринах.
— Я прибыл сюда из уважения к вашим сокурсникам, которые погибли, но больше — из уважения к оставшимся. Чтобы сказать о наших ошибках по отношению к вам. — Я заставил себя взглянуть в устремленные на меня глаза.
— Служба на Флоте — это великая честь и свидетельство доверия, и ничего больше. Вы правы, абсолютно правы, доверяя вашим товарищам кадетам, гардемаринам, инструкторам, вашим офицерам. Как и они непременно доверяют вам.
В зале не раздавалось ни звука.
— Когда кадеты из казармы Крейн проходили через проверочную камеру, они все были уверены, что ни один человек на Флоте Господа Бога не желает им вреда. Что никто, вне зависимости от политических убеждений, не предаст ту веру, которая скрепляет наше братство. Каждый из нас, когда мы летим к дальним звездам, всецело полагается на своих товарищей. И эта вера в Академии Девона была поколеблена. Теперь я надеюсь и молюсь о том, чтобы эта вера была восстановлена. От лица Организации Объединенных Наций, от правительства, благословленного Господом Богом, я смиренно прошу вас извинить всех нас. — Я медленно, глубоко вздохнул. — Все свободны.
Уже в своем офисе Хазен помешивал лед в бокале.
— Хорошо сказано. Именно этому мы и стараемся их научить.
— Благодарю вас. — Я заметил, что он или его предшественник вернули на место большую часть убранной мною мебели. Мне казалось невозможным ходить взад-вперед, постоянно ударяясь голенями о какие-то углы.
— Жаль, что не все так же считают. — Он говорил внешне непринужденно, но с внутренним напряжением. Чувствовалось, что он хочет мне кое-что рассказать.
— А кто считает по-другому?
— Вы на службе дольше меня. Флот всегда был так политизирован?
Я подумал об адмирале Духани и о его махинациях с Сенатом в мои молодые годы.
— Время от времени.
— В наши дни это какое-то форменное безумие. — Хазен замялся. — Эта проклятая «Галактика» сделалась каким-то символом. Все мои кадеты хотят на нее попасть. Три гардемарина подали рапорты о переводе на этот корабль.
— При чем тут политика?
— Мне позвонили с полдюжины офицеров, ошеломленных вашей — прошу прощения, нашей — новой экологической политикой. Они боятся, что будет сорвано строительство «Олимпиады» и других таких кораблей. Рассчитывают, что я мог бы оказать какое-то влияние на вас, и так далее.
Мои глаза сузились:
— Кто звонил?
— Сэр, вы же только что говорили о доверии?
Я закрыл глаза. Во мне кипела ярость. Если я ему прикажу, он наверняка мне расскажет — но станет меня презирать. Мне следовало быть благодарным Хазену уже за то, что он намекнул мне на это. Я и так знал, что после прохождения законодательства в Сенате меня ждут трудные переговоры в Адмиралтействе. Что касается варварского нападения на мой дом и борьбы за голоса избирателей, то решение этих задач при нынешней суете сует вообще откладывалось на неопределенный срок.
— Думаю, — сказал он тщательно выбирая слова, — Флот должен услышать, что наше внимание к экологии никак не повлияет на строительство кораблей и не ослабит в конечном итоге Военно-Космические Силы.
Но это было как раз то, чего я никак не мог обещать. Нет сомнения, что наши мероприятия по защите окружающей среды привели бы именно к такому результату. Следовало мне сказать это Хазену? Я испытывал колебания, не будучи уверенным в его лояльности.
За окнами кадеты маршировали строем при свете заходящего солнца. Я подозревал, что это шоу было устроено в связи с моим присутствием.
— Прибывших с Фарсайда вы пошлете обратно наверх?
— Да, и скоро. Я могу дать им небольшие отпуска, пока они на Земле. — На базе Флота в Фарсайде, на обратной стороне Луны, наши люди были лишены обычных контактов с Землей. Не было частных телефонных звонков, спутниковых телетрансляций, кроме необходимых Флоту.
Родители кадетов будут рады неожиданному отпуску их чад. Я представил, как Бевин старательно готовится к приезду отца, и вздохнул:
— Полагаю, мне следует забрать своих помощников и оставить Академию.
— Как вы находите Бевина? Он хорошо справляется со своими обязанностями?
— Вполне.
Теперь, когда я стал «зеленым», — переворот, от которого у меня все еще шла кругом голова, — и речи не было о том, чтобы испытывать неприязнь к его политическим взглядам.
— А Ансельм?
Следовало ли мне сказать, что гардемарин — пьяница? Нет, это бы мрачным пятном легло на его послужной список, а я никак не мог на это пойти.
— Жаль его за отца.
— А? О, это... Да. — Он встал. — Я провожу вас до вертолета.

На тяжелом военном вертолете нас сопровождали коммандос из службы безопасности ООН. О моей поездке в Девон никому не сообщалось, как и о возвращении. Бевин с Ансельмом болтали, несмотря на шум двигателей. Майкл сидел рядом, чтобы все время быть у меня на глазах. Он скверно себя чувствовал и время от времени вытирал рот носовым платком.
Я скрестил руки на груди и нахмурился. Мальчишка был невозможным. Когда мы вернулись в гостевой домик за вещами, он, чрезвычайно раздраженный, спросил меня:
— А почему я не мог пойти с вами? Я заталкивал в сумку свою куртку:
— Это особенная служба, для офицеров Флота. — Кадеты заслуживали моего извинения, но было немыслимо выполнять эту неприятную процедуру на глазах у посторонних. Никто, кроме военных, даже члены их семей не были допущены.
Майкл тихонько выругался и отвернулся. Вскипев от ярости, я схватил его за руку:
— Что ты там сказал? — Он пожал плечами. — Я слышал: «Долбаная чушь». — Он ничего не ответил, но вид у него был вызывающий.
— В гальюн! — Я указал в сторону туалета.
— Почему?
— Шагай! — Я двинулся за ним, слегка его подталкивая. Взял с полки кусок мыла: — Используй по назначению.
— Не имеете права!
— Два дня назад ты обещал мне начать новую жизнь. В моем кабинете, после телесного наказания, он со слезами на глазах пообещал вести себя хорошо.
— Я старался.
— Я не буду терпеть твой грязный язык. «И кто оскорбит отца своего или мать свою, очи его будут ввергнуты в темноту». — Сверкая глазами, я протянул ему кусок мыла. — Делай что говорю!
И теперь, в вертолете, он сплевывал остатки мыла в носовой платок. Может, это станет ему уроком. Кусок мыла попался большой, а терпение мое лопнуло. К моему удивлению, как только он вымыл рот, от его вызывающего вида ничего не осталось. Какой-то отец ему обязательно был нужен. И, конечно, Алекс не потерпел бы такого его поведения. Ни на секунду.
Как бы невзначай я положил руку ему на плечо.
— Мы выиграем в Ассамблее. И проиграем в Сенате — угрюмо заявил Бранстэд.
— А как по-твоему, Робби? — Я повернулся к сенатору Боланду, прилетевшему для этой встречи из Нью-Йорка.
— Он прав. Я больше не могу заполучить ни одного голоса.
— Наша кампания, все мои выступления...
Это дало результат. Опросы в Северной Америке показывают, что нас поддерживают трое из четверых человек. В Европе — два из трех. Но в будущем году будет переизбираться только треть Сената и...
— Что можно еще предложить из того, что есть у нас в запасе? — Они смотрели на меня молча. И едва ли их можно было в этом винить. В течение многих лет я избегал идти на компромиссы. — Закон об эмиграции? Банковская реформа?
— Это даст еще десять голосов, не больше, — сказал Робби. — А нам не хватает девятнадцати. Я снова и снова чесал затылок, гадая, что бы придумал в этой ситуации мой отец. Если и есть какой-то путь, я не могу его отыскать.
Мы были на пороге краха. За исключением военного положения, ничто не могло помочь преодолеть вето Сената Объединенных Наций.
— Почему мы не можем их убедить?
— Сэр, они выбраны на долгий срок и поэтому не зависят от сегодняшних мнений в их избирательных округах. И они возмущены тем давлением, которое вы оказали на членов Ассамблеи. Я исчерпал все аргументы. Откровенно говоря, будь Генсеком иной человек, я бы перешел на другую сторону.
Я спросил мягко:
— Так ты будешь голосовать за меня, а не за пакет экологических законов?
— Я полагаюсь на вас, сэр. Несмотря на ваш отказ от премии Бона Уолтерса на банкете, ваш моральный компас выверен точнее, чем мой. — Несколько лет назад наши пути разошлись из-за беспризорников, но потом Бранстэд испытывал угрызения совести.
— Если бы патриархи как-то взялись за дело... — Джеренс с надеждой взглянул на меня.
— Это исключено. — Я бы не стал поощрять их вмешательство в политику, да и в любом случае они были на стороне оппозиции.
— Что же тогда?
— Не знаю. Надо идти до конца.
На корабле это порой было все, что я мог предложить. И, случалось, это срабатывало. Но в наших сегодняшних обстоятельствах на такое не приходилось рассчитывать. И если мы проиграем, как я буду смотреть в глаза Филипу? !
— А Валера не копает...
— Извините меня. — В дверях стоял Ансельм. — Разрешите войти?
Он, что, совсем из ума выжил?
— Сенатор Боланд — лидер парламентского большинства. Джеренс — глава моей администрации. Наше экологическое законодательство терпит крах. А он рвется тут поболтать!
— Простите.
— Вон!
Он закрыл дверь.
Боланд и Бранстэд обменялись взглядами.
— Ансельм!!
Он снова появился на пороге. Я впустил его:
— Садись. — И обернулся к Робби: — А Валера под нас не копает?
— Не очень активно, но он дестабилизирует партию. Он хочет удержать супра в единстве — как потенциальный лидер партии.
Я нехотя играл своим компом, вызвал игру-симулятор, повернул экран к гардемарину. Он встрепенулся.
— Ну-ка, покажи мне свое умение.
Ансельм принялся нажимать на клавиши управления, весь напрягся, задышал глубже. Боланд спросил:
— А вы с Чисно в контакте? О, он осторожнее, чем обычно.
Я вяло улыбнулся:
— Не хочу, чтобы он портил нам жизнь.
— Хорошо, что я не на его месте. — Робби взглянул на часы. — Между прочим, я намерен прихватить с собой Джареда пообедать. Не желаете присоединиться?
— Спасибо, нет. Вам, думаю, надо пообщаться вдвоем.
— О, я вижу его достаточно часто. Давайте с нами. Это новый украинский ресторан. Хорошая кухня.
Я поколебался, но мне не хотелось оставлять одну Арлину. С другой стороны, у нее бы появилась возможность побыть с Филипом. И если Дженили примет меня на операцию, кто знает, сколько времени я буду отсутствовать. Встретиться с Чарли Витреком мы условились после обеда — его должен был довезти до моей резиденции терапевт из госпиталя Джонса Хопкинса. А я бы пока насладился хорошей кухней.
— Хорошо. — Секьюрити полезут на стенку, но это их проблемы.
Позже, когда Робби пошел переодеться, я спросил Ансельма:
— Что там у тебя случилось?
— Я скучал и бродил по дому. — Он поежился. — И вдруг обнаружил, что стою в гостиной перед баром со спиртным.
— И ты пришел ко мне?
— Мне не следовало вас прерывать, сэр.
И то верно. Но я зачислил его в свой штат, зная о его слабости. А потому сказал:
— Все оставшиеся наряды снимаются. Вы правильно поступили, мистер Ансельм.
Его лицо озарилось довольной улыбкой:
— Благодарю вас.
— Отправляемся завтра утром. Собрал вещи?
— Слушаюсь, сэр, но миссис Сифорт рассказала мне.
Я вскинул брови:
— Что рассказала?
— О Лунаполисе. В какое время мы отправляемся? И так он слишком много знает.
— А ты, конечно, рассказал Бевину. А он, несомненно, поделился с охраной. Те рассказали репортерам из «Всемирных новостей», а они — всему миру.
Он с видимым усилием поднялся:
— Я не говорил никому.
— Хм-м-м... Шаттл взлетает в девять утра.
— Я буду готов. Она сказала, что вы берете нас всех.
— Бевин может быть полезен. И было бы нечестно оставлять здесь Майкла. Он мой приемный сын. — Суд одобрил наше прошение. Джеренс Бранстэд, как обычно, хорошо поработал.
— Нас будет пятеро, считая миссис Сифорт.
— У тебя есть какие-то возражения?
— Конечно нет. Только... сэр, с Дэнилом нет проблем. Но, если вы будете в клинике, кто присмотрит за мистером Тамаровым?
— Арлина.
— А она будет с ним?
— Большую часть времени. — Это будет проблематично. Я добавил: — Думаю, у меня есть решение.
Мы пробирались к ресторану по запруженным транспортом улицам на бронированном автомобиле. Мои секьюрити как могли быстро закатили меня внутрь. Благодаря поездкам с выступлениями, а также моему креслу меня везде мгновенно узнавали. Проезжая по заведению к заказанному отдельному кабинету, я приветственно махал рукой изумленным посетителям. Джаред Тенер и Робби уже меня ожидали. Секьюрити все проверили и расположились снаружи.
Мы изучили карту вин и заказали блюда из роскошного меню.
Джаред поднял бокал:
— Благодарю вас, сэр. Вы сделали Филипа таким счастливым.
— Пока это только слова. Сенат...
Боланд хмуро кивнул:
— Есть проблемы. — Потом просиял и хлопнул Джареда по колену: — Мой приятель рассказал, что вы видели мои... э-э... инвестиции.
— Ты имеешь в виду Кардифф? — догадался я. — Фити поставил меня в неловкое положение, что занял у тебя деньги.
— Это была моя идея, — скромно заметил Джаред. — Я знал, что дядя Робби все поймет. А Фити... как только он увидел это место, так уже ничто не могло заставить его отказаться от идеи получить его в собственность.
Я сказал, не задумавшись:
— Вы правда считаете, что там можно будет жить?
— Когда воздух сделается пригодным для дыхания. А пока мы могли бы герметично закрыть дом, но...
Я понимающе кивнул. Не очень-то удобно.
— А почему рядом с Кардиффом? Не в каком-то другом месте?
— Это очень хорошее место, чтобы там рос ребенок, — тихо промолвил он.
У меня пролилось вино, и я без особого успеха пытался вытереть скатерть, пока не подошел официант.
— Прошу прощения. Мне не следовало так говорить?
— Нет, это всего лишь... — Я решил не развивать эту тему. — Ты испугал меня. — Оказывается, у Филипа с Джаредом были более серьезные настроения, чем я думал. Я старался не думать о себе как о дедушке. Как бы это могло произойти? Я же только-только вырастил сына.
Джаред улыбнулся:
— Из Фити получится хороший отец. Я пробормотал что-то вежливое.
Позже, уже приступив к еде, Робби Боланд наклонился ко мне:
— Надо словечком перемолвиться. — Он повернулся к Джареду: — Это конфиденциально. Никому не надо пересказывать.
— Конечно, нет, дядя Роб. Я ждал.
Боланд понизил голос:
— Эта сучка Барнс... Вы уверены, что это было единственное гнилое яблоко среди ваших сотрудников?
Меня как ножом ударило:
— Мы всех перепроверили. Насколько нам известно...
— Сэр, здесь нужна абсолютная уверенность. Он полностью завладел моим вниманием:
— Роб, что тебе известно?
— Ничего. — Он скривился. — Это-то и смущает. Мне редко приходилось видеть столь тревожную политическую ситуацию. Если это законодательство пройдет, кто-то сильно выиграет, а кто-то проиграет. И кому-нибудь еще может взбрести в голову напасть на вас.
— Я тут мало что могу поделать. Кроме того, в Сенате нам сделают заворот. Мы вот-вот все потеряем.
— Да. — Он нахмурился. Джаред мягко промолвил:
— Я не занимаюсь политикой, но рос рядом с вами и дядей Робом...
— Ну? — Я надеялся, что не выдал раздражения.
— Почему бы вам просто не объявить, что у вас есть поддержка и за вас будут голосовать?
Я молча уставился на него. Он облизнул губы:
— То есть вы знаете, как в политике все льнут к победителям. Объявите, что вы заручились поддержкой достаточного количества сенаторов, чтобы провести свой закон. Это заставит и остальных проголосовать «за».
— Это будет ложью, — холодно промолвил я.
— Да ну, чушь собачья.
— Джаред! — стрельнул в него глазами Робби. — Это Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций!
— Да, прошу прощения, но это не ложь, а военный маневр, — дерзко проговорил он.
— Я не на войне, Джаред.
— Да нет, на войне. На войне за сердца и души. За то, чтобы спасти саму Землю. И не говорите мне, что вы этого никогда не обещали. Кандидаты всегда на выборах клянутся повести избирателей вперед, даже когда тащат назад.
— Я никогда этим не занимался.
Губы Роба Боланда изогнулись в улыбке:
— У тебя никогда не было такой необходимости.
— И не будет. Я буду говорить правду, чего бы это мне ни стоило.
— Ну... — Джаред потеребил свою бородку. — А будет ли это ложью, если вы сделаете это искренне?
— Прошу прощения. — Чарли вцепился в мое плечо, когда я катился к дивану. — Я не так хорошо знаю эту гостиную. В кабинете я мог бы найти кресло и с повязкой на глазах — как сейчас. — Он нащупал обитый тканью подлокотник. — Ну вот, все в порядке. — Он осторожно сел. — Я не хотел доставлять неудобства своим...
— Не надо, — взмолился я. — Чарли, не извиняйся. Это мы во всем виноваты.
— Не виноваты, — неунывающим голосом сказал он. — Виноваты эти долбаные ублюдки экологисты. Ой... Прошу прощения за мой язык.
— Вздор. — Я шевельнул рукой, словно отмахнулся от этой мысли, забыв, что Чарли не может меня видеть.
— Хочу попросить тебя только об одной вещи. Поймай их.
— Большинство уже в наших руках, и остальных возьмем. — Я говорил с уверенностью, которой во мне не было. Я взял с подноса тоник, налил Витреку и вложил бокал в его руки. — Итак. Врачи сделают еще одну попытку?
— Они говорят, что через неделю или две. — Он пробежался пальцами по волосам. — На этот раз они подошли ближе к цели.
— Я чувствую ответственность. Если я могу чем-нибудь помочь...
— Они делают все возможное. — Он смущенно улыбнулся. — Это все ужасно, не так ли? У вас есть шрамы? — Он коснулся пальцами своего лица.
— Нет, сынок.
— Мне сделали косметическую операцию. Сейчас врачи ждут, чтобы узнать, будут глаза настоящими или искусственными. Но... — Долгая пауза.
— Да?
— Даже если трансплантанты приживутся, я не буду видеть достаточно хорошо для активной жизни. На корабль мне дорога будет закрыта. — Он выдавил из себя улыбку. — Если я вообще буду видеть. Скорее всего, я буду самым молодым гардемарином в списке отставников-пенсионеров.
Я поднял голову и воздел очи к Небесам. Господи, если у тебя есть хоть немного милосердия, хоть немного справедливости...
— Что ты будешь делать?
— Иногда размышляю об этом ночами. — Он рассмеялся. В голосе его звучала надежда. — Теперь у меня много ночей.
Мой роскошный обед перевернулся у меня в животе.
— О, Чарли. — Я подъехал к нему.
— Не надо меня жалеть, господин Генеральный секретарь. — Витрек мягко отстранился. — Такое иногда случается. Ваше положение ничуть не лучше. Мне так жаль, что они это с вами сделали.
— Я решаю эту проблему.
Буду решать. Пока Дженили не вылечит меня или я вообще со всем этим не покончу.
Некоторое время мы сидели в тишине.
— Забавная штука, — промолвил он наконец. — Если у человека нет глаз, он не может плакать.
Вечером я сидел у себя в гостиной, глядя на нежданного гостя.
— Ты что, сошел с ума?
— Полагаю, что нет, — холодно ответил Дерек Кэрр.
— Ты и так уже потерял неделю переговоров, когда я вызвал тебя из-за Майкла. Со мной все будет в порядке, к тому же, если Дженили и примет меня, до операции дело дойдет не сразу.
— Я организую совещание по голографическим сетям и через неделю вылечу для завершения переговоров. А сейчас хочу отправиться с вами.
Майкл с любопытством наблюдал за этой сценой. Арлина тоже.
— А не мне ли это решать?
— Только, когда вы закончите все дела в Лунаполисе.
Дерек скрестил руки на груди.
— Я очень ценю... — Я проглотил комок, застрявший у меня в горле. — Правда, в этом нет никакой необходимости.
— Скажите еще, что я собираюсь занять место Алекса.
— Он вряд ли бы стал...
— К черту все эти «вряд ли» и «не вряд ли»! — На несколько мгновений глаза Дерека налились яростью. — Не хочу больше этого слышать. Вы оскорбили меня.
Я украдкой взглянул на Майкла. Он не отрываясь смотрел на Дерека.
— Думаю, — проворчал я, — мы сможем найти место для еще одного человека.
Лицо Майкла расслабилось, и он глупо улыбнулся:
— Я и не надеюсь, что вам есть еще что мне рассказать.
— Есть кое-что.
— Прекращай все рассказы, — сказал я, — как только из его рта начнет вылетать что-то, кроме того, что подходит для женского монастыря.
Дерек вскинул брови:
— Майкл, ты что, доставлял мистеру Сифорту неприятности?
— Нет, сэр, не доставлял. То есть в последнее время не доставлял.
— Тогда пойдем со мной. Погуляем немного. — Он оторвал свое долговязое тело от дивана. — Я никогда тебе не рассказывал о тех временах, когда Алекс получал порку?
Той ночью мы с Арлиной медленно, осторожно занимались любовью. Нам словно было по шестнадцать лет, и это состоялось у нас в первый раз, в первый наш гардемаринский отпуск. Я ничего не умел, был неуверен в себе, и она мне помогала. Делала она это и сейчас. Было адом, когда не можешь послать ноги туда, куда хочешь, когда мускулы не отвечают на сигналы, а нервы посылают только случайные ощущения от того, что находится в паху.
В конце концов, получив полное удовлетворение, мы лежали в полудреме.
— Ник, ты знаешь, что я временно не могу иметь детей.
— Что? — вздрогнул я.
— Мы не так стары. Когда Майкл стал жить с нами... кажется, это тебя взбодрило.
— Я делаю это ради Алекса.
— И для себя самого. Ты взял под свое крыло ребят. Посмотри на Дэнила с Тэдом.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что не поздно завести еще одного ребенка.
— Когда он вырастет, мне будет... — Я был шокирован. — Восьмой десяток!
— Разве? Если начать гормональное стимулирование...
— Я буду выглядеть моложе, будто мне семьдесят. Это неестественно.
— Как и имплантированные зубы. А они у тебя стоят.
— Это большая разница.
— Или новые легкие. Я приподнялся на руке:
— Дорогая, а ты сама хочешь ребенка? Арлина долго молчала.
— Не уверена. — Она уткнулась носом мне в грудь. — Но, если бы это случилось, мы бы снова принадлежали друг другу.
Я едва не разрыдался:
— Боже, как я люблю тебя.
Ее рука скользнула ниже. Через минуту я замурлыкал: — Тише, дорогая. Мы так весь дом на ноги поднимем.
Из резиденции мы вылетели сразу после рассвета на вертолетах Бранстэда и Дерека. Все мы были очень оживлены и радовались, как дети, хихикая над своей хитростью. Мы с Арлиной сидели вместе, обнявшись, в вертолете Дерека. Мои помощники полетели с Джеренсом. Время от времени Арлина давала мне легкого тычка, как это делают кадеты, когда их не видит сержант. Я же в отместку щекотал ее возле шеи, зная, что там у нее одно из самых чувствительных мест.
Дерек равнодушно взирал на приборы, не обращая внимания на возню за своей спиной.
— Я решила, — сказала Арлина, — что я это сделаю.
— Сделаешь — что? — прищурился я.
— Не записывай меня в старухи, ты, старый болван. — И она поцелуем пресекла мою попытку возмутиться.
— Ты хочешь ребенка? — Мой голос повысился почти до писка. — Ты серьезно?
Она кивнула.
Ошеломленный, я сидел молча, обнимая ее, до самого шаттлпорта.
У базы Флота «Потомак» имелись свои ангары, стоявшие отдельно от комплекса шаттлпорта. Чтобы попасть в Лунаполис, нам требовалось сначала переправиться на околоземную орбитальную станцию. Летавшие на нее шаттлы всегда предоставлялись службе безопасности ООН, и тем не менее Флот ревниво охранял прерогативу использования своей собственности.
Будь у меня выбор, я бы, из соображений секретности, предпочел Флот. Мои секьюрити обеспечили бы тайну нашей поездки. К тому же для Флота, с его традициями, это было еще и делом чести — в то время как служба безопасности ООН к таким вещам относилась без особого трепета.
Для обеспечения секретности только два человека на околоземной станции знали о том, что я скоро появлюсь на ее борту. Одним из них был адмирал Маккей.
Наш шаттл, чтобы не привлекать лишнего внимания, пришвартовался в закрытом ангаре. Джеренс отправился прямиком к командиру станции, который послал лейтенанта для решения всех вопросов. Увидев его, Ансельм занервничал, покраснел. Я вопросительно поднял брови.
— Он один из тех, кто меня порол, — прошептал гардемарин.
Лейтенант представил врача станции.
— Господин Генеральный секретарь, нам нечасто доводится отправлять парализованных людей. Понимаете, сиденья не приспособлены...
— Давайте дальше. Со мной будет все в порядке, — проворчал я.
— И как только шаттл покинет орбиту Земли, наступит невесомость...
— Арлина, объясни ему, что я не зеленый салага.
— Помолчи, дорогой.
Я терпел этот инструктаж изо всех сил. В конце концов я наклонил голову к Майклу:
— Ты бывал там?
— Папа брал меня. Привычное дело.
Наконец начался взлет. Прочно привязанный к своему сиденью, я постарался расслабиться — как учит сержант нетерпеливых кадетов. Я словно слышал его фырканье: «Ослабь свои грудные мускулы, Сифорт. Представь, что тебе на грудь что-то давит. Как будто на тебе лежит женщина, хотя ты вряд ли имеешь об этом представление». В то время я и правда ничего такого не знал.
После бесконечного грохота и сильной перегрузки у меня перед глазами перестали наконец мелькать красные пятна. Я втянул ртом воздух, отстегнул ремни и выплыл из кресла.
Сзади меня освобождался от ремней счастливый Ансельм. Майкл позеленел и хватал ртом воздух.
— Даже не думай об этом! Сядь прямо! Возьми себя в руки!
Это сработало. Перепугавшись, парнишка забыл, что его едва не вырвало.
— Дыши глубже, медленнее, сынок, — сказал я уже мягче. — Все с тобой будет хорошо. А если начнет тошнить — возьми пакет.
— Да-а-сср. — Он вцепился в гигиенический пакет, как утопающий в борт шлюпки.
— Дэнил, попробуйте вместе с Майклом отыскать орбитальную станцию. — Салаг часто в таких ситуациях выворачивает наизнанку. Если их как-то отвлечь — это порой помогает.
Дерек понимающе подмигнул.
— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — подплыла ко мне Арлина.
— Хорошо. — Ребра у меня болели, но упоминать об этом было незачем.
Дверца кабины открылась, и второй пилот, перебирая руками по поручням, приблизился к нам:
— Господин Генеральный секретарь! Сообщение чрезвычайной важности от начальника вашей администрации.
— Отлично.
Я взял написанную от руки записку:
«Адмирал Маккей погиб от декомпрессии во время несчастного случая на околоземной станции. Кем бы вы хотели его заменить? Если вы не предложите кого-либо, Адмиралтейство назначит Хоя».
Не успев подумать, я распрямился. В невесомости у меня снова появилась свобода, о которой я так мечтал.
— Мне надо поговорить с Бранстэдом. У вас есть секретная линия?
— Конечно, сэр. В кабине.
Он с пилотом, конечно, услышат мою часть разговора, но другого выхода не было:
— Если вас не затруднит.
— Ник? — Арлина смотрела на нас.
— Неприятности на околоземной станции. Сейчас вернусь. — Перебирая руками, я поплыл вперед, волоча безжизненные ноги за собой.
Я набрал номер:
— Джеренс?
— Все произошло очень быстро. — Голос Бранстэда потрескивал.
— Как это случилось?
— Странный несчастный случай. Во время внешнего ремонта кто-то потерял контроль за автономным контейнером, и он врезался в иллюминатор.
Я выругался. Автономный контейнер был размером где-то между снабженным двигателями скафандром и космической шлюпкой. Достаточно большой и неуклюжий, чтобы им было трудно управлять. Я такие ненавидел и никогда не пользовался ими на космических кораблях.
— А вы уверены, что это именно несчастный случай?
— Конечно, будет проведено расследование. Но я думаю, что кто-то из матросов отвлекся. Как бы то ни было, Маккей погиб.
— Ладно. А что вы знаете о Хое?
— Вы разве не встречались с ним на околоземной станции?
— А, да. — На совещании у адмирала Маккея, где мне рассказывали о «Галактике». Крохотный человечек, вертлявый, чрезвычайно озабоченный ролью Флота в колониальных делах. — А у нас есть более предпочтительный кандидат? Можете кого-то порекомендовать? — Точка зрения Джеренса в любом случае заслуживала внимания, вне зависимости от его преданности.
— Особенно некого. Я мог бы просмотреть список, но в Адмиралтействе все на уши встанут, если узнают.
— Тогда сделай это с их человеком. И собери совет Адмиралтейства на совещание, как только я вернусь на Землю. Отведи на это целый день. — Мне надо было предупредить их, чтобы не лезли в политику, и сообщить о том, что «Олимпиада» и другие подобные корабли строиться не будут. — И пошли обычные соболезнования семье Маккея. — Я не очень хорошо знал погибшего.
— Будет сделано. Обещайте, что позвоните, как только повидаетесь с Дженили.
— Позвоню.
— Удачи вам во всем. — Он отключился.
Я проплыл по салону к своему месту. Майклу стало получше, и он оживленно болтал с Дереком. Как только я расположился на сиденье, в мою сторону оттолкнулся Бевин:
— Вы не заняты, сэр?
— Говори.
— Мне сказали... Мистер Сифорт поведал мне о деталях наших экологических законов. То есть ваших законов.
Сначала я был озадачен, пока не понял, что Филип его просветил.
— Ну, и?
Его лицо просветлело:
— Они великолепны, сэр. Вам следует гордиться.
— Ты берешься оценивать мою политику, в свои-то четырнадцать?
— Да, сэр, я многовато на себя беру. Но они все равно великолепны.
— Хм-м-м. Не слишком-то восторгайся. Сенат против нас.
— Вы что-нибудь придумаете. Как вы это сделали на сессии Ассамблеи, — проговорил он с горячностью молодости.
— Сомневаюсь в этом. Кроме того, это были идеи Филипа, а не мои.
— Нет, сэр, позвольте возразить. Его были идеи, но ваши действия.
Арлина, изогнувшись на своем сиденье, взъерошила ему волосы, и Дэнил глуповато улыбнулся. Ужасно! Того и гляди, посадит его себе на колени. Как можно ждать, что кадеты станут при нашем воспитании настоящими мужчинами, если она так с ними нянчится? Иногда Арлине не хватало здравого смысла.
Когда стала приближаться околоземная станция, я приник к иллюминатору, надеясь увидеть признаки аварии, что унесла жизнь адмирала Маккея. Но я знал, что это безнадежно: станция так велика, что место инцидента вряд ли можно разглядеть. Как ни обидно, но вероятность того, что он оказался на этом месте в момент удара, была один к десяти тысячам. Хотя на его месте мог бы оказаться кто-то другой. Мы максимально старались снизить возможность несчастных случаев во время космических полетов, однако опасность оставалась. Был, хотя и небольшой, риск брать в полет Майкла. Беспокоиться об этом следовало мне, как его стражу на данный момент.
Предложение Арлины родить еще одного ребенка изумило меня. Несмотря на мое собственное детство — а я никогда не видел родной матери, — у нас с женой были старомодные взгляды на воспитание детей. Можем ли мы рассчитывать, что будем живы и в добром здравии достаточно долго, чтобы вырастить нашего сына или дочку?
Положа руку на сердце, я по нынешним временам был не так уж и стар. На Флоте служили капитаны, которым перевалило за восемьдесят, а старый Хоскинс даже ходить не мог без посторонней помощи. В отличие от красивеньких фильмов корабельные команды получали приказы от опытных капитанов, а не от юных героев спортивного вида, с пылающими взорами, поигрывающих типовыми лазерами.
Хотел ли я еще одного сына? И если на то пошло, следовало ли нам выбирать пол будущего малыша? Смогу ли я взрастить дочь? Не задушу ли я собственными руками первого же гардемаринчика, который на нее взглянет?
Так сидел я, размышляя, пока наш корабль приближался к станции. Для стоянки нам отвели место на седьмом уровне, в середине грузовых причалов Флота.
Это было не совсем обычно, хотя такое практиковалось — закрепить вход у причального гнезда до выгрузки; некоторые грузовики были военными и секретными. Мы подплыли к пустынному причалу и сразу юркнули к лунному шаттлу. Майкл был сильно разочарован, он надеялся погулять по станции. Дерек отвел его в сторонку и довольно строго отчитал, пока я не успел и рта раскрыть. Хороший был бы я отец — никакого терпения. Один Господь Бог знает, как Фити вырос таким хорошим.
Еще через несколько часов мы были в Лунаполисе.
Клиника доктора Дженили располагалась на самом краю довольно чистого, но перенаселенного муравейника, на третьем от поверхности уровне. Лицо мое наполовину было закрыто повязкой-маской. Мы катили через толпы равнодушных людей, проезжали через предохранительные шлюзы и мимо редких магазинов к входному люку.
В клинике меня поместили в довольно скромную палату. Я бы предпочел отель, но об этом и думать было нечего, если мы хотели сохранить секретность. Даже если бы я оказался в подведомственном Флоту районе, рано или поздно о моем присутствии там все бы узнали. В клинике персонал был лучше обучен обеспечивать конфиденциальность лечения. Если на то пошло, Дженили сам являлся ярым поборником защиты окружающей среды, а потому чрезвычайно радовался возможности мне помочь.
Арлина и Дерек хлопотали, чтобы устроить меня поудобнее. Мне не хватало только моего механизированного кресла. Чтобы доставить его сюда, надо было сжечь неимоверно большое количество горючего — но с какой целью?
Трое парней осмотрели мою палату, все перещупали, включая инструмент, сенсоры, мой багаж. Я обратился к ним всем сразу:
— Мистер Ансельм, вы с Дэнилом можете идти. — И меня тут же словно кольнуло: — Ни капли, Тэд. Договорились?
— Я не буду пить. — Этот дежурный ответ почему-то меня насторожил.
— Навещай меня каждый день и в любой момент, когда почувствуешь искушение. Не стесняйся. Присматривай за Дэнилом и докладывай в «Хилтон» ближе к ночи.
— Слушаюсь, сэр.
— А как со мной? — спросил Майкл.
— Смотри в отеле видеосимулятор. — Это, как я и ожидал, вызвало его недовольство. Не дожидаясь, пока Майкл начнет выказывать негодование, я предложил: — Или можешь отправиться с мистером Ансельмом. — Он бросил на гардемарина полный подозрения взгляд. — Пойдешь под его начало?
— Нет! — Я уловил в его голосе легкий испуг.
— Тебе пятнадцать, и я слишком хорошо знаю Лунаполис. Одному тут гулять нельзя. — Самый нижний уровень Лунаполиса был известен развлекательными заведениями, которые и бывалого матроса могли вогнать в краску.
— Он всего на год меня...
— Но мистер Ансельм — уже взрослый джентльмен, согласно Постановлению Генеральной Ассамблеи. — Это относилось ко всем офицерам, даже шестнадцатилетним. — Гардемарин, ответственность возлагается на тебя. Обращайся с ним вежливо, но не позволяй распускать язык. Он младше тебя, и я отдаю его под твою опеку.
— Слушаюсь, сэр, — холодно согласился Ансельм.
— Я останусь у себя в комнате, — зло бросил Майкл.
— Ребята, выйдите-ка на минутку. — Я задержал Майкла. — Знаю, что тебе не по душе такие порядки, но это будет для тебя хорошей школой. Ты должен научиться себя контролировать. Любой кадет...
— Я не кадет.
— Ты меня перебиваешь, — холодно заметил я.
Он словно проглотил комок в горле.
— Прошу прощения, сэр.
— Ладно. Майкл, твой отец поступил на Флот в тринадцать лет. Он учился точно той же дисциплине, какой я учу тебя. Постарайся сделать это ради него, если не ради меня.
— Я ненавижу Ансельма. Я не буду называть его «сэр».
— В этом нет необходимости. Будь вежлив и делай то, что он тебе говорит. — Он скрестил руки на груди. Я мягко добавил: — Пожалуйста?
Через мгновение он согласно кивнул:
— Да, сэр.
Не зная, что еще сделать, я ласково взъерошил его волосы.
— Да.
Сердце у меня подпрыгнуло.
— Гарантировать успех нельзя, — добавил Дженили. — На самом деле у вас только сорок процентов...
— Этого вполне достаточно.
— Вы понимаете, есть вполне реальная возможность, что вы не переживете...
— Я все это знаю. Действуйте.
— Выслушай, дорогой, — взяла меня за руку Арлина. Два дня меня мяли и тыкали, щупали и трясли, пока я не оказался на грани нервного срыва.
— Как скоро?
Я готов был хоть сейчас, доведись такая возможность.
— В пятницу.
Через три дня. Мне хватит.
— Потом, по крайней мере неделю, вы пролежите в постели. Вы не сможете двигаться.
— Знаю. — Об этом мне повторяли снова и снова. Время тянулось нестерпимо медленно. Часы казались неделями. Я разъезжал в кресле с колесиками, но без моторчика, по палате и коридору возле нее.
Арлина проводила со мной столько времени, сколько было возможно. Время от времени нам требовалось расставаться, чтобы совсем не поссориться. Надо думать, со мной ей приходилось трудновато.
Дерек, когда не названивал по делам из своего номера в отеле, часами сидел на моей кровати, пока я брюзжал в своем кресле. Иногда он приводил с собой Майкла, и мы одаривали мальчугана двойной порцией воспоминаний.
Ансельм и Бевин ежедневно являлись ко мне с докладом. Казалось, они довольны были друг другом. Что ж, молодой гардемарин, конечно, мог позволить себе побывать и в нижнем Лунаполисе. Я надеялся, что он брал с собой Дэнила.
Я смотрел голографовизор, настроив его на новости. Главным образом сообщали о баталиях вокруг экологических законов. Сенаторы и члены Ассамблеи в театральных позах стояли перед камерами и занимались разглагольствованиями.
Бранстэд звонил мне, используя самые секретные линии, которые только мог найти. Он стремился убедить меня, что у нас достаточно сторонников в обеих законодательных палатах.
— Это ты так решил? — сердито спросил я.
— Ну... нет. По правде, Роб Боланд это придумал.
— В самом деле? — Я удержался от улыбки.
— Полагаю, вы назовете это ложью. Посчитаете это уловкой. — Его голос стал унылым. — У нас нет другого выбора.
— Я подумаю над этим.
Десятилетия назад из меня лилась ложь, посредством которой невинные мальчишки и девчонки отправлялись на верную смерть. Возможно, это было необходимо, но ничто в этом созданном Господом Богом мире не могло бы заставить меня проделать это снова. Я бы предпочел увидеть, как рушится вся Земля. Только благодаря осознанию этого я пребывал пока в здравом уме.
— Я сам сделаю заявление, сэр. Вам не надо будет произносить ни слова.
Я же не стоял на страже нравственности Бранстэда, не так ли? И все-таки мне было тревожно:
— Подождите. Я дам вам знать.
Похороны адмирала Маккея вызвали много разговоров, комментариев в прессе, как и странная смерть офицера службы безопасности ООН, которого послали на Лунаполис, но нашли на заброшенном складе в Нью-Джерси. Я не обратил на это особого внимания, хотя и вспомнил о Карен Варне.
Она успешно избегала наших ловушек. Расследование никуда не привело. Не удалось даже выяснить, куда Карен хотела меня отвезти и зачем. Сержант Букер тоже оставался большой проблемой. Доннеру надо было оцепить Барселону, когда Букер оттуда звонил. Если бы я вовремя сообразил, то в то же мгновение объявил военное положение...
Я вздохнул. Бесчестье Бона Рурка началось перед Последней войной с объявления военного положения. Возможно, то же было и с Гитлером. Не было сомнения, что Букера рано или поздно возьмут. Если это случится, я буду присутствовать на его казни, и с немалым удовольствием. Слава богу, экзекуции были публичными.
Джеренс настаивал, чтобы я еще раз поведал всем о наших проектах в надежде, что это убедит сенаторов. Он придумал сногсшибательный план: перенаправить сигнал с моим выступлением по частной межспутниковой линии и изобразить дело так, будто я говорю из своей резиденции. Он даже дал задание нашему компу Уоррену заменить в изображении белые больничные стены Лунаполиса на отделку моего рабочего кабинета.
Конечно, я отказался. Не только потому, что это сильно смахивало на бесстыдную ложь, хоть это и был вопрос дискуссионный, но я очень сомневался, что лишняя речь что-то изменит.
— Привет, папа.
Фити и Джаред стояли, улыбаясь, в дверях палаты.
— Что там у вас? Откуда явились мои мальчики?
— Хотим тебя поснимать, — Филип помахал небольшой голографокамерой. — До и после. Это — «до». — Он направил на меня объектив.
— Нет! — Я натянул на себя одеяло. — Нет, пока я одет в этот... в этот...
— Ладно, не буду. — Но он продолжал снимать. — Мама говорит, что ты так же обаятелен, как и всегда.
— Она может и сама высказать мне комплименты.
— Такому-то диктатору? — Он наконец перестал снимать, наклонился и поцеловал меня в макушку. — Уинстед тобой интересовался. Я не сказал ему, что ты здесь.
— Передай ему, — выдавил я, — мои наилучшие пожелания.
— Эндрюс Бевин только что узнал, что ты взял его сына в свой штат. Он в восторге.
— Могу представить. — Внедрившийся агент «зеленых»... Нет, я сам сделался «зеленым». Я вздохнул. Еще год назад мне и в голову не могло прийти, что мы с фанатиками из Совета по защите окружающей среды станем союзниками. — Джаред, не закрывай дверной проход, медсестра хочет войти.
— Прошу прощения.
Я обнажил руку для дежурного укола.
— Миссис Гоу, молодой человек с голографокамерой — Филип Сифорт, а тот, что стоит у дверей, — Джаред, мой приемный сын.
Это было не совсем точно. Они поженились, хоть и не официально, но...
Джаред не мог сдержать довольной улыбки. Была ли возможность никогда публично не признавать наши семейные взаимоотношения? Слишком уж долго все это тянется.
Я шлепнул ладонью по кровати:
— Посидите немного.
Наконец очередной день моего заключения миновал.
В пятницу я послал Боланду наспех составленные в последние минуты сообщения и попросил его принять меры против двух упрямых сенаторов, которые рвались ко мне, несомненно полагая, что я нахожусь у себя в резиденции.
До того как снотворное не лишило меня способности что-то соображать, я послал последний привет Джеренсу Бранстэду. Он неожиданно резко прервал разговор почти на полуслове, как раз в тот момент, когда я говорил, как хорошо о нем думаю.
Крепкое объятие Филипа и — сюрприз для меня — Джареда.
Рука Дерека коснулась моего лба:
— Я буду здесь, сэр, когда вы проснетесь.
— Знаю.
Как я сумел заслужить дружбу такого человека? Он фыркнул:
— Не стесняйтесь, если захотите меня поблагодарить.
— Ты отличный парень. Я гордился...
— Гордились?
— Горжусь. И буду гордиться, если вылезу из всего этого. А если нет...
— Проклятье. — Он быстро заморгал и исчез из поля моего зрения.
Я погрузился в мягкий туман.
Над моей кроватью склонилось лицо Майкла.
— Сэр... Мистер Сифорт... — Он был в своем лучшем костюме, тщательно отглаженном.
— Ты не должен меня так называть. Придумай что-нибудь другое. — К отцу не обращаются «мистер».
— Да-сср. Я только хотел сказать... — Он бросил взгляд назад, на Арлину. — Пусть у вас все будет хорошо. Спасибо вам за все. Правда, спасибо. Удачи вам, сэр. — Он вопросительно посмотрел на Арлину. Она кивнула.
— Очень хорошо, гард.
Почему его это озадачило? Его повысили в звании... когда? Куда его послали служить? Я попытался вспомнить. Но как раз сейчас это было слишком... слишком...
Темнота.
Бесконечное белое пространство над головой. Удар, вызывающая тошноту волна боли.
Мрак.
Я выныривал из забытья и погружался снова, то был рядом со своим отцом, то «снимал стружку» с Майкла за его дерзость, то смотрел, как растет Фити. Однажды я едва смог поднять его себе на плечи, а в следующий раз...
Горячо. Слишком горячо.
Сон.
— ...инфекция... Я увеличил дозы антибиотиков...
— Ник? Сожми мою руку.
Кровать подо мной дернулась. Нахлынула красная волна мучительной боли.
Мои губы были сухими и потрескавшимися.
— ...в течение трех дней, но он не реагирует. Если почки отказали...
Белый туман. Боль.
— Сэр? — услышал я Дерека. — Держитесь, сэр. Пожалуйста.
— Прощай... — Я попытался откашляться. — Дружище.
— Проклятье! — Голос Арлины, как гвоздем по железу. — Не умирай на мне, сукин ты сын!
— Это... настало время.
— Дьявол! Ничего не настало! Я стал проваливаться в сон.
— Вздохни, Ник. Глубоко вздохни. — Чьи-то пальцы крепко сжимали мое плечо. — Это я, сэр, — настойчиво произнес Дерек.
Я попытался вздохнуть.
Краснота поблекла, стала белой. Дышать стало легче. Мир угасал.
Я заморгал. Дерек, седой и бледный, сидел в углу.
— Сколько времени? — Голос, точно из могилы. Он подскочил:
— Господи Иисусе!
— Не богохульствуй!
— Слава богу. — Он подбежал к кровати, упал на колени. — О, слава богу.
— Не плачь.
— Я думал, что потерял вас.
— Где твое чувство собственного достоинства? Ты — глава правительства.
— Вы... — Он решительно поднял голову. — Мой глава правительства.
Я снова отключился.
Когда я проснулся, Арлина и трое наших парней дежурили возле меня. Я был голоден как волк. К моему Рту поднесли ложку питательной смеси.
— Дайте мне настоящей пищи.
— Доктор Дженили говорит...
— Где он?
— Я как раз здесь, — раздался голос из-за двери. — С возвращением, господин Генеральный секретарь.
— Я... заблудился. — Возможно, так бывает всегда. Я попытался подвигать ногами, но у меня ничего не получилось. — Неудача?
— Вы весь в гипсовом корсете. Не пытайтесь пошевелиться.
— Чешется.
— На самом деле? — Он внимательно на меня посмотрел.
После секундного недоумения я вскричал от радости:
— Я могу чувствовать! — Несмотря на его предостережения, я вовсю шевелил ступнями. Бевин пританцовывал. Глаза Ансельма блестели.
Я взглянул на Арлину.
— А где Дерек?
— Напился. Майкл за ним присматривает.
— Слава богу. Доктор, как долго мне лежать?
— Еще три дня, даже со стимуляторами заживления. Вы должны выздороветь. Затем восстанавливающая гимнастика в течение месяца. После этого все с вами будет хорошо.
Мои глаза скользнули к Арлине:
— Успеем вырастить ребенка?
Ее улыбка согрела мне душу.

16.

Если до операции время тянулось медленно, то после оно словно совсем остановилось. Я стал еще беспомощнее, чем раньше, по моему телу под одеялом змеились разные трубки. Если бы я воспользовался мобильником, задержка реплик, летящих до Земли и обратно, открыла бы мое местонахождение, и поэтому я не мог участвовать в борьбе за наши экологические законы.
Я поговорил с Бранстэдом, но радости это не прибавило. В Сенате надежд не было. Он и Робби были твердо настроены добиваться победы, поставить все на карту. Я неохотно согласился.
Когда Арлины не было, рядом со мной сидели Филип с Джаредом.
Следующим вечером Тэд Ансельм не вернулся ночевать в отель. Майкл поведал об этом Арлине — возможно, со злости. Она легла спать и рассказала мне все на следующий день.
Я расстроился сильнее, чем из-за чего-то другого. Несмотря на отдельные намеки, на которые мне следовало обратить внимание, я все-таки рассчитывал на его благоразумие.
Зашел Дерек, немного посидел со мной.
— Я собираюсь полететь на Землю, чтобы закончить торговые переговоры... Иногда надо быть на месте действия и держать ухо востро.
— Зачем это? — улыбнулся я.
— Там без меня могут потратить последний юнибакс. Ник, мы отправляем многие тонны зерна... — Он покачал головой. — Огромное количество, и у твоих представителей не будет другого выхода, кроме как это купить. Впрочем, только внеземные перевозки Флота могут сохранить какое-то подобие торгового баланса.
— Понаслаждайся, пока есть возможность. Через несколько лет наша продукция...
— Ты это уже говорил. Надеюсь, что на этот раз так и будет.
— В самом деле? Вы имеете нас, когда только хотите.
— В конце концов, наши интересы совпадают с вашими. Большинству из нас это известно. — Он посмотрел на часы.
— Когда ты отбываешь?
— Сегодня вечером.
Не было никаких причин чувствовать себя преданным. Абсолютно никаких.
— Что ж, ладно. — За предыдущие годы мы провели вместе очень много времени. — Майкл расстроится.
— Ник, могу я дать тебе совет?
— Конечно.
— Ты его слишком сильно пугаешь.
— Я? О чем это ты говоришь? — Я на самом деле его наказывал, но запуганным его вряд ли можно было назвать.
— Он потерял Алекса. Несмотря на его горе, ты сумел проникнуть к нему в душу и заставить его доверять тебе. А потом стал грозиться прогнать его.
— Это же он убежал из нашего дома, а не...
— Ник, вспомни, как покинул его Алекс. Некоторое время я молчал. Потом сказал:
— Я так много для него значу?
— Он уныло слоняется по отелю, весь несчастный и заплаканный.
— Он нуждается в антидепрессантах.
— Он нуждается в тебе.
— Я не психотерапевт. Все это...
— Гардемарин Ансельм докладывает, сэр. — В дверях стоял Тадеуш. Голос его звучал агрессивно, форма была грязной и помятой.
— Как ты посмел показаться мне на глаза!
— Следует ли мне отправиться в отель?
— Где ты шлялся?
Хотя это неважно. Одно распоряжение он нарушил слишком много раз.
— Большей частью на нижних уровнях.
— Уйди с глаз моих долой. Подумаю, что с тобой ; делать.
— Слушаюсь, сэр. — И он ушел.
— Что бы ты с ним сделал? Он пожал плечами:
— Никогда не занимался воспитанием гардемаринов.
— А кроме них?
— Он и правда не слишком сильно отличается от Майкла. Молодой, одинокий, так же переживший утрату.
— Мы все пережили утраты, Дерек. И он не мой сын.
— Так что же ты с ним нянчишься? — Я ничего не ответил. — Когда-то давно ты спасал их... Нас.
— Мне больше нечем поделиться.
— Ты уволишь его со службы?
— Не представляю, как этого избежать.
— Проклятье, Ник! Флот — это ж не только физические упражнения и порка. — Дерек сильно гордился своей пятилетней службой по контракту. — А как насчет милосердия?
— Им не следовало производить его в гардемарины. Он не готов.
— Не разрушай его жизнь.
— Он сам ее разрушает. Дерек ничего не ответил.
Смотря по голографовизору «Мир новостей», я увидел Джеренса Бранстэда. Он говорил очень убедительно. Дескать, мы победим на Ассамблее, и в Сенате у нас преимущество в шесть голосов. Было бы на самом деле так.
Гипсовый корсет с меня сняли. Я мог двигаться — медленно, осторожно, только благодаря лунному тяготению в одну шестую обычного. Земная сила тяжести разнесла бы вдребезги мой выздоравливающий позвоночник.
Ко мне зашел Майкл:
— Не увольняйте его со службы. Пожалуйста.
— Это ты дал знать Арлине о его отлучках?
— Да. — Он весь сжался.
— Жалеешь о том, что сделал?
— Да. — Он чуть-чуть распрямился. — Мистер Кэрр говорил со мной.
— Почему ты так ненавидишь Ансельма?
— Потому что вы его так любите! — Он ударил рукой по столу. — Что бы я ни сделал — все нехорошо. — В голосе его нарастала горечь. — Послушайте! Да, я не из числа ваших несчастных кадетов. Я не ношу эту прокл... униформу и не становлюсь поминутно по стойке «смирно». Я не бормочу «слушаюсь, сэр» и не подпрыгиваю перед каждым офицером. Но Ансельм это делает, и потому вы его уважаете.
Потому, что он так мне нравится. Я стал так и сяк прикидывать. Ансельм вновь разочаровал меня, привел в ярость. Он уже набрался опыта как гардемарин и знал, на что идет. И это был не первый его проступок.
Однако...
Он мне так нравился.
— Майкл, я не жду, чтобы ты вел себя как гардемарин. И мне жаль, что я так болен.
— Какое это имеет... — Он резко замолчал, и на глазах у него заблестели слезы.
— Подойди, возьми меня за руку. — Мы посидели рядом, вполне мирно. Потом я сказал: — Мне нравится, кем ты становишься, Майкл.
— Вы все меня воспитываете. «Сиди прямо». «Оставь этот тон». «Веди себя как следует».
— А ты знаешь, как сделать, чтобы твои дети походили на тебя? — Он покачал головой. — Сделать их внушающими симпатию.
— И вы именно этим занимаетесь, мистер Сифорт?
— Стараюсь. И я тебе уже велел не называть меня так. — Я же обратился с заявлением об опекунстве. И получил положительный ответ.
— Как же мне следует вас называть? Папа у меня есть.
— Па. Отец. Сэр.
— Вы правда так серьезно к этому относитесь?
— А ты — нет? — недоуменно спросил я. Несколько мгновений он сидел молча. Потом спросил:
— Можно сказать правду? — Я кивнул. — Да, серьезно. Я бываю не в себе иногда. Папы не стало, и. я рад, что рядом есть кто-то, кто понимает меня. Я буду звать : вас, как вы хотите, только не «папа». Никогда. Моим отцом навсегда останется он.
— Ничего подобного мне и не надо. — Я гордился этим мальчиком.
— Я попробую «па», но это будет непросто. А что касается гардемарина... Он хорошо со мной обращался, когда вы сказали, что он будет за меня отвечать.
— Это было мое решение. Я подумаю над этим.
— Да, сэр. Па.
Арлина думала, что я уволю Ансельма со службы. Как и обычно, она высказала свою точку зрения, но не стала ее навязывать, осознавая, что я и так слишком часто следовал ее советам.
— Он и сам все прекрасно понимал, — сказала она. — И все равно пошел на это. А если бы он был на корабле?
— Но ведь не был. — Я беспокойно заездил по палате.
— Никакой разницы.
Мне по-прежнему не хотелось делать то, что я должен был.
Дерек пришел сказать «до свидания» днем. Фити и Джаред должны были зайти вечером. Я вызвал гардемарина, чтобы покончить с нашей конфронтацией.
Ансельм пришел в мою палату, и под глазами у него были мешки.
Я не стал досаждать ему любопытными взглядами.
— Пил, конечно?
— Ходил от одного бара к другому. На нижнем уровне их полно.
— У меня вызывает отвращение...
— Но я не выпил ни рюмки.
— Тем не менее ты...
— Ни одной.
— Перестань меня перебивать! — закричал я.
— Потому я и ходил. Чтобы напиться подсознательно.
— Ты не в своем уме? — Капитан должен быть для гардемарина подобным Богу: внушающим благоговейный страх, недоступным. Его нельзя перебивать. А как Генсек я был настолько выше любого капитана... и все же он совсем со мной не считался.
— Думаю, да. — Его глаза встретились с моими. — Я не забыл ваших приказов. Вы велели докладываться около полуночи. Я решил это проигнорировать.
— Ты оставляешь мне мало возможностей для выбора. Знаю, сэр. — Голос его был полон сожаления. — Заканчивайте с этим.
— Отлично, ты... «Уволен», — чуть не сказал я.
— Почему ты пил?
— Я хотел узнать, смогу ли остановиться. И в этот раз у меня получилось. Сначала я не мог выдержать всю ночь. Хотелось виски, и меня так выводило из себя, что я не могу его выпить, что все остальное теряло всякий смысл, — горько промолвил он. — Теперь у меня будет много времени для выпивки.
Мой голос был спокойным:
— Ансельм, я не могу рискнуть и оставить тебя командовать кадетами или отделением матросов. Тебе это не по плечу. Как Главнокомандующий Вооруженными Силами Организации Объединенных Наций я отменяю твое повышение в звании.
— Я уволен.
— Нет, ты снова кадет. У него отвисла челюсть.
Это была единственная альтернатива, которую я видел. Отпустить его с менее мягким наказанием явилось бы оскорблением для его товарищей. И он знал это. Однако я не был готов снять с себя всякую ответственность за него.
— Вы можете это сделать?
— Только что сделал. И, конечно, порка. Доложи флотскому интенданту и получи серую униформу. Затем пойди к Арлине, чтобы она тебя наказала.
— Миссис Сифорт? — Он побелел.
— Я мог бы послать тебя к дежурному офицеру Лунаполиса, но это привлечет внимание к моему присутствию здесь. После этого, думаю, тебе не захочется повторять свои фокусы.
Уж Арлина об этом позаботится. Она была первым лейтенантом на «Веллингтоне» и на проступки гардемаринов отнюдь не смотрела сквозь пальцы.
— Придется тебе поумерить свой пыл, Ансельм. Кадеты — как дети. Будешь называть все что движется «сэр» или «мэм». Я без колебаний буду требовать соблюдения обязанностей кадета.
— Да, сэр!
— Это недостойное поведение связано с тоской по отцу?
— Я не знаю. — В глазах его была мука.
— Ты хотел показать ему свои отметки, да? Отлично, мы так и сделаем. Напиши ему письмо.
— Что?
— Ты меня слышал. Письмо с рассказом обо всем, что случилось после его гибели. Адресуй ему. Расскажи, как ты себя вел и как это оцениваешь. Ничего не пропускай.
— Вы не можете заставить меня это сделать.
Зазвонил мобильник, но я не обратил на него никакого внимания. Неуверенно, с помощью двух больших дюралюминиевых палок, которыми меня снабдили, я поднялся с кровати.
— Не могу, кадет? — Я дал ему легкий подзатыльник. Это было напоминанием о его статусе и возымело действие.
Он стушевался.
— Слушаюсь, сэр, — подавленно прошептал он.
— Свободен. Получай серую униформу.
Дерек посторонился в дверях, чтобы дать ему пройти.
— Очень интересно.
— Долго ты слушал?
— Немного. Я решил, что если бы ты хотел конфиденциальности, то закрыл бы дверь. — Он сменил тему: — Ник, мой шаттл отбывает в восемь. Осталось два часа.
— Я тебя еще увижу?
— Сомневаюсь. Мой корабль уходит в полет через неделю, и до этого я буду по горло занят переговорами.
— Буду скучать по тебе.
— И я тоже. Ты не полетишь снова на Надежду?
— Вряд ли. С годами я не становлюсь моложе.
Мы внимательно посмотрели друг на друга, словно старались запомнить.
— Мы на самом деле прощаемся? — неуверенно спросил он.
— О, Дерек!.. Мобильник зазвонил снова.
— Это было... — Он не успел закончить фразу. В палату быстрыми шагами зашла миссис Гоу:
— Мистер Бранстэд говорит, что отчаялся дозвониться до вас. Вы игнорируете телефон?
— Секундочку, Дерек. Алло?
— Включите новости! — паническим голосом произнес Бранстэд.
Я неуклюже развернул голографовизор, включил «Мир новостей»:
«...считается без вести пропавшим и, по всей вероятности, погибшим в своем вашингтонском доме, где он проходил лечение после ранений, полученных при взрыве бомбы в Ротонде».
Я постарался сесть прямо и застонал от боли.
«Спасатели говоря, что ввиду интенсивности лазерной атаки найти тело в дымящихся руинах шансов нет. Генсек Сифорт прославился как неутомимый борец с враждебной человечеству расой — так называемыми космическими рыбами. Он родился в Кардиффе, Уэльсе, в...»
— Господи Иисусе!
Камера начала показывать груды развалин. Несколько фрагментов наружной стены сохранилось. От дома ничего не осталось.
— Аминь, — сказал Бранстэд.
— Кто? Почему?
— Лазеры, сверху. Оборонные компьютеры говорят, что или с околоземной станции, или с «Галактики». Сейчас они находятся так близко друг к другу...
— Кто исполнял обязанности начальника станции?
— Адмирал Хой. Но это еще не все. Адмиралтейство в Лондоне перехватило радиограмму. Ровно час назад «Галактика» послала на околоземную станцию космическую шлюпку, полную матросов. Они штурмовали гражданский центр управления.
— Господи!
Меня крепко схватили за руку пальцы Дерека.
— Где ваш пистолет?
— Не сейчас, дружище. Что с околоземной станцией Флота?
— Где он?
— В ящике. Командный пункт Флота на станции отвечает?
— Я не могу связаться с адмиралом Хоем.
Дерек скользнул к двери, открыл ее толчком и занял позицию снаружи, поблескивая моим заряженным лазером. Чувствовать себя в безопасности мы больше не могли.
Дверь плавно закрылась.
Бранстэд сказал:
— Очевидно, во главе государственного переворота стоит капитан Стангер. Он направил ультиматум в Сенат и Ассамблею, командованию службы безопасности ООН. Якобы мы должны немедленно отказаться от экологического законодательства. Генсек Валера должен прибыть на «Галактику» не позднее среды, или их лазеры выжгут столько городов, сколько понадобится для подавления сопротивления. Он желает получить ответ в течение шести часов. Первой целью является Ротонда.
— А что, Дубровик в Лунаполисе? — Адмирал командовал базой Флота на Луне, с противоположной стороны.
— Если вы помните, он в отпуске по болезни. У него травма. Исполняет обязанности командира капитан Симович. Но я и до него не могу дозвониться.
— Самый настоящий мятеж, — горько промолвил я.
— Это, если нам повезет, сэр.
— Повезет? — взорвался я. — А как еще это можно назвать?
— Революцией.
Все вокруг меня поплыло. Я попытался собраться с мыслями:
— Сколько у нас кораблей?
Нескольких секунд молчания в трубке хватило, чтобы едва не свести меня с ума. Наконец сопровождаемый потрескиванием голос Бранстэда сообщил:
— В Солнечной системе — не о чем и говорить. «Мельбурн» на Титане, и на нем полно туристов. «Новый Орлеан» ждет ремонта на околоземной станции. Да вы и так все знаете.
В это время практически весь Флот был занят перевозками между колониями и Солнечной системой. Нам отчаянно не хватало кораблей.
Капитан Стангер все рассчитал очень точно. Ирония же заключалась в том, что корабль, которым он командовал, я мог бы использовать против него.
— Вы не можете дозвониться до Хоя? — Я был подобен утопающему, который хватается за соломинку. — Возможно ли, что он еще наш человек?
— Маккей был убит. Наверное, как раз для того, чтобы заменить его Хоем.
Я простонал. Меня предупреждали, но я ничего не замечал. Предупреждали, что на Флоте разочарованы нашей политикой. Я не обращал на это внимания. Предупреждали, что наши офицеры становятся все более политизированными. И это я игнорировал тоже.
И теперь из-за моей глупости все рухнет.
— Сэр, что теперь?
— Вы в Ротонде? Выходите, пока они не сровняли ее с землей.
— У меня еще есть время.
— Мы будем бороться?
Дверь открылась.
Я рассмеялся горьким клекочущим смехом:
— Каким оружием? У нас нет кораблей, нет командования, и лазеры нацелены прямо на нас.
Вошла Арлина, за ней Бевин.
— У службы безопасности ООН есть оборонительные лазеры, — проговорила она зловеще. — Воспользуйтесь ими. Вышвырните «Галактику» из Солнечной системы.
— Вы слышали?
— Их ультиматум на всех экранах.
Джеренс услышал, что она сказала. Голос его в трубке стал напряженнее:
— Господин Генеральный секретарь, имейте в виду, что на этой неделе «Галактика» взяла на борт пассажиров. На ней уже две тысячи гражданских.
— Уничтожь его корабль. Это мятежники, — резко промолвила Арлина.
Еще никогда в истории Флот не позволял в себе кому-нибудь усомниться. И вот расплата за два столетия честной службы.
— Это будет массовое убийство, — сказал я.
— Меня это не беспокоит.
— Мы не можем этого сделать.
Держа руки на бедрах, она посмотрела на меня сверху вниз:
— И что тогда? Капитуляция? Я не знал, что...
— Джеренс, кто с нами?
— Пока не могу сказать. Все произошло так быстро — Он медленно, глубоко вздохнул. — Скорее всего, ВВС ООН — если они узнают, что вы живы. Надеюсь, еше командование Адмиралтейства. Однако это они утвердили назначение Симовича и Хоя на их должности. Они не надежны.
— А общественное мнение?
— Люди думают, что вы мертвы. Службы новостей теперь ворошат прошлое. Как говорили древние, «о мертвых ничего, кроме хорошего».
— За нас будут колонии, беспризорники, «зеленые».
— Совершенно верно. И ни у кого никакого оружия. А у них будет Сенат, половина Ассамблеи и Флот. Они разобьют...
— Не посмеют!
— В их распоряжении силы Флота: базы в Лунаполисе и на околоземной станции, а также «Галактика», самый крупный корабль, к тому же близ Земли. У них абсолютное преимущество в лазерном вооружении. Сэр, надо вызвать гражданское сопротивление. Объявите, что вы в Лунаполисе и приступаете к исполнению своих обязанностей. Тем вернее будут на нашей стороне ВВС ООН.
— Как объявлю? С больничной койки?
— Мы не будем говорить, что вы в госпитале. — Он помолчал. — Вы улетели с Земли на совещание и берете решение всех вопросов под личный контроль.
— Это будет ложью.
— Господин Генеральный секретарь, идет война.
— Нет, не война! — закричал я.
Мы не могли воевать с собственным Флотом. Это было бы гнусно. У меня заболела спина.
— Пусть этим занимается Валера, — выдохнул я.
— Вы как-то несерьезно к этому относитесь. Он перебежит к ним через минуту. Он мнит себя едва ли не пупом Земли.
— Тогда давайте поговорим со Стангером. Арлина покачала головой:
— Если ты только дашь ему знать, что ты жив, он устроит массовую облаву или, что еще хуже, лазерную атаку.
— Подождите, — сказал Джеренс. — Тут кое-что показывают по общественному информационному вещанию ООН. — Последовала долгая пауза. — Валера рассказывает про ультиматум Стангера. Говорит, что принимает его, чтобы спасти Объединенные Нации. — Пауза. — Чтобы спасти человеческие жизни. Якобы введен в заблуждение «зелеными» политиками...
— Сукин сын!
— Сожалеет о гибели Генсека, и так далее... Ублюдок! — Голос Бранстэда звенел от ярости. — Как действующий Генсек он приказывает ВВС ООН и Адмиралтейству не оказывать сопротивления, пока ситуация не прояснится.
— Уже прояснилась!
Послышалась длинная вереница ругательств Джеренса.
— Валера поддерживает контакт со Стангером. «Галактика» не будет вести огонь по Ротонде. Он созывает в семнадцать часов совместное заседание Сената и Ассамблеи, чтобы провалить пакет экологических законов. Перед . этим он выступит с заявлением.
Я скатился с кровати, забыв о предупреждающих болевых сигналах.
— Арлина, мою одежду. Бевин, найди в госпитале мобильник с видеорежимом. Установи его напротив белой стены. Не хочу, чтобы по фону съемки кто-нибудь мог догадаться, где мы находимся. Живо! Джеренс, задействуй сети для экстренного сообщения.
— По какому праву? Валера ни за что...
— Специальное правило 3-18, ты знаешь. В такой сумятице никто не посмеет остановить тебя. Скорее, они подумают, что это должен звонить Валера.
— На какое время?
— Шестнадцать тридцать по восточноамериканскому времени. — Я посмотрел на часы. Два часа. — Мы будем передавать сигнал тебе. А ты его ретранслируешь. — Возможно, благодаря этому удастся скрыть настоящее место съемки.
— Что вы собираетесь...
— Я обращусь ко всему миру. Они не распустят мое правительство. Они не лишат меня власти! — В ярости я встряхнул свежую рубашку. — С этого момента вступаем в борьбу, Джеренс. Если потеряешь контакт со мной, звони через Джеффа Торна в Лондоне. Он будет на нашей стороне, что бы ни случилось.
— Да, сэр.
Я отключился.
— Почему вы не в постели? — Доктор Дженили вошел в палату вслед за Дереком.
— Оставьте нас наедине. — Твердым голосом сказал я.
— Я вам говорил: пятнадцать минут в день. Если больше — вы себя погубите.
— У нас кризис.
— Меня это не волнует. Вы проходите курс лечения стимулятором роста. Санитары заберут вас...
— Вон! — взревел я. — Сию же минуту!
Он ретировался, шокированный и чрезвычайно обиженный одновременно.
— Бевин, закрой дверь! — Я начал натягивать на ноги штаны, а на моем лице стала прорисовываться маска спасителя человечества.
Я сидел в зале заседаний госпиталя, потирая колено и радуясь, что оно снова болит.
Ну, и что их там, в этом аду Господнем, задерживает? Связь должна быть вот-вот установлена.
— Джеренс?
Ответа не последовало. Я вытер вспотевшие ладони.
«Галактика». Я постарался погасить ее образ перед моим мысленным взором. Наш великолепный новый корабль, с богато отделанными сверкающими коридорами, элегантными каютами для пассажиров. Неутомимый интендант и его служки, выполняющие все пожелания клиентов. Учтивые молодые гардемарины, спешащие по своим делам таким быстрым шагом, что вот-вот перейдут на бег, за который они могут заработать внеочередные наряды. Лазерные башни, поблескивающие на куполе.
И на сверкающем капитанском мостике — раковая опухоль, распространяющая метастазы и проникающая в горячо любимый мною Флот.
И хуже всего было то, что я получал об этом предупреждения. Робби Боланд говорил мне, что с Флотом творится неладное. И Хазен говорил. Даже Дерек. Но в своем упоении Генсековской властью я все это игнорировал.
У меня под носом преданных нам адмиралов заменяли нужными людьми. Дубровик был ранен и убран с дороги. Потом Маккей. Напрасно я спрашивал Бранстэда, на самом ли деле это несчастный случай. И никакого расследования я не провел.
Не желая сталкиваться с вызывающими тошноту политиканами, я не занялся ни вставшим в оппозицию Адмиралтейством, ни политизированными офицерами, ни глупостью при сооружении «Галактики», ни прекращением строительства новых кораблей.
Я оставил их наедине с собственными страхами и проблемами.
Из-за моей самоуверенной слепоты поднялось восстание.
Если я оставлю клинику, то рискую навсегда остаться парализованным. И ни в коем случае не смогу вернуться на Землю, чтобы руководить ответными действиями моего правительства.
Хотя какая разница? Будь у меня больше подвижности — что бы я смог сделать?
Уйти в отставку. Принять последствия моей глупости.
Нет. Пока нет.
Я доиграю эту пьесу до конца.
У меня не было времени писать свою речь. Я собирался говорить без всяких шпаргалок. Попрошу мир о помощи, попрошу о времени для разрешения кризиса. Призову к терпению. Это было все, что я мог сделать.
Шестнадцать тридцать. На линии связи с Ротондой — тишина.
Напротив меня в зале заседаний, вне поля зрения голографокамер, сидят Арлина, Дерек, Майкл и два серьезных молодых человека в серой униформе. Ансельм вернулся с базы Лунаполиса должным образом одетый. Если он и был возмущен насильственным возвращением в детство, то никак этого не показывал. Возможно, государственный переворот заставил его забыть обо всем. Он сказал, что при получении новой униформы на базе не заметил ничего необычного. Интересно.
Я посмотрел на голографокамеры. Я был одним из немногих среди общественных деятелей, кто ненавидел съемки и редко в них участвовал.
Господи, где же Бранстэд? Было уже без пятнадцати пять. Если ждать слишком долго, линию может занять Валера.
— Вы на месте, господин Генеральный секретарь? Я подскочил на стуле:
— Да.
— Прошу прощения, но ситуация осложнилась... Люди Валера требуют ваш офис. Я тяну резину. Видеть вас не могу. Только аудиосвязь.
— Дерек!
Он подошел с голографокамерой.
— Позвольте-ка мне, сэр, — отстранил Дерека Бевин. Мальчик защелкал клавишами. Через мгновение установилась полная видеосвязь.
— Сэр, Валера в эфире! — сказал Джеренс.
— Можем мы его отключить?
— Сомневаюсь, что работники сети нам это позволят. Я вскипел от ярости:
— Сразу, как только он закончит!
— Хорошо.
Валера напыщенно разглагольствовал о моей трагической гибели и о том, что надо предотвратить подобное в будущем. О моем неправильном идеализме.
Он возносил хвалы патриотизму Флота. Я не переставая ругался, пока не подошла Арлина и не взяла меня за руку.
Сенат и Ассамблея заседали как раз в тот момент, когда Валера говорил. Через несколько мгновений они смогут, голос за голосом, навсегда похоронить экологические законы. А потом Валера благополучно продолжит свое выступление.
Он не оставлял мне времени для раздумий. До того как я успею воззвать к общественному мнению, все будет потеряно.
Экран погас.
Сбитый с толку, я забыл, о чем хотел сказать.
— Сейчас, господин Генеральный секретарь. Вы будете в эфире через три... две...
Я пригладил волосы, поправил галстук.
— Один... Давайте!
— Я — Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Сифорт. Я не был ранен во время варварской атаки, которая разрушила мой дом. Я обращаюсь к вам сегодня из надежного места, которое не будет раскрыто, и призываю верные Объединенным Нациям силы подавить восстание капитана Улисса Стангера с корабля «Галактика».
Этого было недостаточно, и я понимал это. Через несколько мгновений, отрекшись от нашего законодательства, Сенат и Ассамблея признают правомочность государственного переворота Стангера.
Оставалось только немыслимое.
Да будет так.
— Руководствуясь Уставом Объединенных Наций, Божьей милостью, я объявляю военное положение. Действие Устава ООН повсюду на Земле, в Лунаполисе, на околоземной станции и всех колониях Солнечной системы, космических кораблях и станциях приостанавливается.
Мои слова разносились по тишине клиники.
— Сенат и Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций распускаются. Все указы, распоряжения, законы и декреты, изданные с этого времени, я объявляю не имеющими юридической силы. С этого момента я, Николас Эвин Сифорт, беру на себя всю полноту власти на Земле и в других мирах.

Часть третья
Октябрь, год 2241-й от рождества Христова

17.

Чисно Валера был неуловим.
Дерек занялся клиникой. Будучи по натуре властным человеком, он подчинил себе администратора и отменил все его распоряжения. Сотрудники, которые не знали о моем присутствии в клинике — то есть большинство, — были отправлены по домам. Бевина с Ансельмом Дерек поставил у наружного входа, вооружив их моим горячо любимым лазером. Другой такой же оставался у Арлины.
Это являлось временной мерой. Мне требовалось найти надежный кров. Еще важнее было отыскать союзников. Несмотря на мои бравые речи, я не решался показаться на публике, и под моим началом не было никаких воинских подразделений.
Бранстэд вышел на связь через полчаса после моего появления в эфире.
— Сэр, тут... трудности. Подразделения ВВС ООН бродят по холлу. Никто не знает, кому доверять. Или кто ими командует.
— А где Валера?
Минули секунды, пока мои слова долетели до Земли и вернулся его ответ.
— На Ассамблее. Они организовали там свой штаб.
— Он переметнулся? — Я надеялся, что мое выступление охладит Чисно.
— Не знаю. Вероятно. Когда вы вернетесь на Землю?
Судя по словам Дженили, в ближайшие недели вряд ли. Если я попаду сейчас в условия нормального земного тяготения, то могу пролежать остаток жизни на спине.
— Пока не могу, Джеренс. — Я помассировал спину. Боль усиливалась. — Установи связь со Стангером. — Я все еще был вынужден скрывать свое истинное местонахождение, и связь через Ротонду обеспечивала нужные промежутки времени между отправкой и приемом.
— Хорошо, сэр. Визуальную?
— Нет. Хотя, да. — Мне нужно было увидеть Стангера, чтобы оценить его состояние.
Через час компьютер Ротонды был готов. Мы установили связь с «Галактикой».
— Господин Генеральный секретарь. — Стангер выглядел изможденным. Он говорил из капитанского мостика. — Мы должны положить этому конец.
— Согласен.
— Несмотря на вашу речь, все карты по-прежнему в наших руках. Я не хочу, чтобы гибли люди. Вы будете сотрудничать?
— Чего именно вы хотите?
— Прекратить борьбу за новое экологическое законодательство. Это включает пятипроцентное сокращение вредных выбросов, которое вы предлагали раньше. Использовать резервные фонды для ускорения строительства «Олимпиады» и других таких кораблей. Публичное обещание увеличить численный состав Флота до довоенного уровня.
— Как, по-вашему, я должен довести это до конца? Он ответил просто:
— Вы дадите мне слово.
— И оно будет надежнее вашей воинской присяги?
Он покраснел:
— Вы не оставляете нам выбора. Не представляю, как вам удалось перетянуть на свою сторону достаточно членов Сената, чтобы протащить через него ваши экологические бредни. Мы были уверены в стойкости сенаторов. Ваш план погубил бы Флот.
— Не совсем так. При этом бы только замедлился рост...
— Сэр, корабли нам жизненно необходимы. В колониях беспокойно. Мы не можем допустить возникновение еще одной горячей точки, как на Надежде.
Краем глаза я заметил, что Дерек нахмурился.
— И вы взбунтовались.
— Против чего, сэр? Правительство — от Господа Бога. А у нас есть его поддержка.
— Самонадеянное заявление.
— А вы не думаете, что патриархи являются Его представителями?
— Они своей позиции не заявляли. — Я говорил с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.
— Публично не заявляли. — Он посмотрел в сторону. — Позже, мистер Спик. — Потом повернулся ко мне. — Сэр, я хотел продемонстрировать наши добрые намерения. Мы могли сжечь дотла Ротонду во время нашего с вами разговора. Но мы этого не сделали. Вы хотите, чтобы мы открыли огонь?
— Нет.
— Тогда у вас не остается выбора. Если хоть один земной лазер выстрелит по «Галактике», мы откроем огонь из всех наших боевых установок. И нас поддержат орбитальная станция и Лунаполис. Дайте нам наши корабли и откажитесь от экологического безумства.
— Почему, черт подери? Почему?
— Нам нужны корабли, чтобы держать в подчинении колонии, обеспечивать безопасность поставок зерна и руды. Земля останется сильной, господин Генеральный секретарь, несмотря на то, что говорят целые когорты ваших прибабахнутых экологистов.
— А если я дам вам свое слово? — При этих словах Бевин разочарованно скривился.
— Конечно, вы должны дать его письменно. Меморандум или договор между правительством и Флотом. После этого вы сможете передвигаться.
— Передвигаться?
— Я хочу, чтобы вы поднялись на орбиту, на «Галактику». Без помощников, без войск, без морских пехотинцев. Только вы. Мы укрепим наше взаимопонимание.
— Когда?
— Послезавтра, попозже. — То есть в среду. — Сэр, адмирал Хой следит за всеми шаттлами, прибывающими с Земли и Лунаполиса, но я хотел бы заручиться вашим словом, что вы ничего не будете предпринимать. Не пытайтесь штурмовать «Галактику». У нас на борту ни в чем не повинные гражданские лица, и, кроме того, вы же не хотите повредить самый мощный корабль из вашего арсенала.
— Моего арсенала?
— Он был вашим и будет снова, сэр. — В голосе Стангера появились неуверенные нотки. — Мне ненавистно то, что вы заставили нас сделать. Я хочу быть лояльным. — Он посмотрел в сторону, на кого-то вне поля обзора камеры. — Дайте мне знать в течение трех часов, или мы будем вынуждены продемонстрировать свою мощь.
— Каким образом?
— Благодаря орбитальной станции, нашей базе в Лунаполисе и «Галактике» у нас большой выбор целей для поражения. Хотелось бы поскорее с этим покончить, поэтому нам нужен максимальный эффект. Будем обстреливать крупные города. Париж, Мадрид, Сидней, Каракас. Гражданские поселения на Луне. Не принимайте такой шокированный вид, будто мы столь же жестоки, сколь и вы. — Он в упор посмотрел на меня своими голубыми глазами, и в них была непреклонность.
— Вы убьете тысячи. Миллионы.
— Если вы сделаете это необходимым.
— Хорошо. Через три часа. — Кипя от злости, я разомкнул связь. — Бранстэд!
— Здесь, сэр.
— Отмените приказ ВВС ООН приготовиться к открытию огня.
— Они могут не подчиниться.
— Кто-то подчинится. — Если уж меня вынудили отдать такой приказ.
— Я хочу посоветоваться с Робби Боландом и сенатором Макханом.
— Ничего подобного ты делать не будешь. — Я строго на него посмотрел, но он не мог меня видеть, потому что я уже выкатился из поля зрения объективов. — Они отстранены от исполнения своих обязанностей вместе со всем Сенатом. — Я отключил мобильник.
— Ну? — вскинул брови Дерек. — Как ты собираешься воевать?
— Мы знаем, кто с нами? — Мой вопрос был не очень точным. — База Лунаполиса на самом деле поддерживает мятежников?
— Капитан Симович...
— Да, но как насчет его матросов? Если я проникну в центр Лунаполиса, позволят мне взять на себя командование?
— Ты не можешь позволить себе такой риск, — заметила Арлина.
Это моя работа.
— Если тебя арестуют, кто поведет за собой правительство? Валера? Кан?
Тэд Ансельм заерзал:
— Я мог бы сходить и...
— Молчи. — Она даже не взглянула на него. Но мне любая помощь была не лишней:
— Продолжай, Тэд.
— Я мог бы пробраться в занятые Флотом районы, посмотреть там, что и как. Допустим, я доставляю какое-то сообщение. Послушаю, что там говорят.
— Тебе никто ничего не скажет. Ты простой кадет. Он покраснел. Хотя я вовсе не хотел, чтобы он воспринимал понижение в звании как личное уничижение.
— В Лунаполисе нет кадетов, — добавил я мягко. — Ты здесь будешь как белая ворона. К тому же тебя только что видели в голубой форме гардемарина. Если же пойду я, то, возможно, смогу взять на себя командование базой Флота.
— И начать гражданскую войну, — сказала Арлина. — Их командир — Симович.
— Если мы захватим их лазеры...
— Мы сможем открыть огонь по «Галактике». А она возьмет на прицел нас. И сколько человек погибнет?
Я представил, как завоют сирены. Дверцы воздушных Шлюзов автоматически закроются, дробя на части несчастных, оказавшихся в их створе. Уровни муравейника-Лунаполиса затрещат и заполнятся густой пылью. Дым, крики, рушащиеся стены. Еще представил «Галактику», стоившую огромных денег, которые будут выброшены на ветер. Сотни людей будут извиваться в судорогах под безжалостным огнем лазеров. А те, кому повезло, задохнутся в вакууме.
Страшная картина перед моим взором погасла.
— Нет, — согласился я. — Мы не можем спровоцировать войну.
Однако, если мы уступим без боя, это станет первым шагом к экологической катастрофе. А диктатура Флота неминуемо будет укреплять свои позиции.
Я был беспомощен. Нельзя было обратиться ни к армии, ни к Флоту, и не было политических союзников.
Впереди виделись только отставка и бесчестье.
— Ник. — Дерек положил руки мне на плечи. — Что война, что капитуляция — без разницы.
Я долго сидел в раздумье. Мое сердце забилось быстрее.
— Разве?
Я отложил мобильник. Вопросы начальника Академии Хазена все еще звучали у меня в ушах. В конце концов я едко прорычал что-то насчет подчинения приказам и что на его место можно назначить и кого получше. Но это было несправедливо. Я позвонил ему только потому, что был почти уверен в его лояльности.
А теперь он пойдет своим путем.
Я нетерпеливо ждал связи с Бранстэдом. Наконец тот позвонил.
— Ну?
— Линкрофт, Андерсен, Поллак... — И четверо других офицеров флота, все — члены Совета Адмиралтейства.
— И это все?
— Бонделл и Петров отказались. По личным мотивам. — Остальные тянут резину. — Голос Бранстэда был полон иронии.
Семеро из пятнадцати. Ну, и командирчиков я собрал — не Совет, а задница.
— Отправить в отставку Бонделла и Петрова, — распорядился я. — Остальным два часа на размышления или тоже пусть катятся. А что ты сказал тем семерым?
— Что нам надо встретиться сегодня вечером в Лондоне. Адмирал Торн вызван из запаса, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей. Он будет выполнять ваши приказы.
На Джеффа Торна можно было положиться. Во всем.
— Шаттл готов?
— Да, сэр. А вы уверены? Это осложнит ситуацию.
— Надо поговорить с глазу на глаз, а иначе мне до них не добраться.
— Переиграйте, сэр. Или позвольте мне хотя бы тоже отправиться на «Галактику».
— Нет. — Бранстэд был гражданским и не так уж молод. Я не хотел, чтобы ему угрожала опасность.
Он вздохнул.
— А что же мне делать?
— Уезжай из Ротонды. Затаись где-нибудь. — Я откашлялся. — Джеренс, когда настанет конец...
— Не говорите так.
— Как — не говорить?
— Что вы можете не вернуться.
— У вас ведь есть и другой безрассудный вариант, не так ли?
— Ерунда, — грубовато оборвал его я.
— Вы забыли, сэр, что я был с вами на «Трафальгаре». И видел, как вы разрушили ядерными бомбами орбитальную станцию. Что бы ни было у вас на уме, позвольте сделать это кому-то помоложе, поживее. Кто-то...
— Достаточно, Джеренс. — Я никого не хотел посвящать в свой безумный план, и, кроме того, терять мне в случае неудачи было меньше, чем Бранстэду.
— Вы позвоните мне? — уныло спросил он.
— До рассвета. По восточноамериканскому времени.
— Я буду наготове. Удачи.
Когда я закончил разговаривать с Бранстэдом, Арлина помассировала мне плечи. Это помогло.
— Ники, ты собирался мне кое-что сказать. — Да.
— Сейчас.
— Нет. — Однако она могла настоять на своем. Я стал тянуть волынку: — Вот-вот надо будет звонить Стангеру.
Малейшая ошибка с моей стороны — и наши зыбкие надежды тотчас же рухнут. Я с большим трудом уговорил Арлину пойти в отель и попытаться поднять дух Фити и Джареда. Если Стангер всерьез вознамерится обстреливать Лунаполис, всем нам лучше держаться вместе.
Я дождался соединения, напомнив себе, что, по мнению Стангера, я нахожусь на Земле. Паузы перед моими репликами должны быть короткими-короткими.
— Стангер слушает.
— Я прибуду на «Галактику». — Я лениво потер больное колено.
Капитан вздохнул, словно от облегчения:
— Очень хорошо.
— Вы хотите, чтобы я прибыл в эту среду?
— Чем дольше мы ждем, тем вернее какие-нибудь горячие головы откроют огонь.
— Согласен. Я приготовлю шаттл. Даю вам клятву, что я прибуду на «Галактику» в ближайшую среду.
— Никаких уловок. Без оружия, без военных. Только вы.
— Капитан Стангер, я клянусь вам именем Господа Бога, что прибуду на «Галактику» один и без оружия, что со мной не будет морских пехотинцев, кого-то из ВВС ООН или Флота. Или матросов, если на то пошло. Даже жителей Лондона.
Послышался смешок. Я спросил:
— Вы будете готовы к переговорам?
— Только для составления меморандума, о котором мы говорили. И больше ни о чем.
— Я могу постараться вас переубедить, — саркастически заметил я. — Что-нибудь еще? — Я затаил дыхание.
— Вы поклялись в этом без всяких оговорок? На «Галактику» не прибудет вооруженных людей, включая вас самого?
— Нет. Торжественно в этом клянусь. Один, без оружия, в среду.
— В качестве акта доброй воли, назовите мне ваше местонахождение.
— Нет.
— Почему нет?
— Со мной есть другие люди, которым вы можете причинить вред.
— Ты, су... — Фраза осталась незаконченной.
— Стангер, как много членов вашего экипажа осознают, что вы делаете? — Он контролировал капитанский мостик, и возможно, больше на борту «Галактики» о его вероломстве никто не знал.
— Я сказал тем, кому следует это знать. Они отправятся в полет со мной. Вы знаете, мы отбываем на «Константинию». Осталось взять последних пассажиров и кое-какие припасы.
Ну и нахал! Небольшой мятеж, свержение правительства — а потом обычный рейс. Я почувствовал, что меня колотит.
— До свидания, сэр.
— Правда, сынок, я сейчас чувствую себя хорошо. Тебе незачем здесь оставаться.
— А почему же ты такой угрюмый? Забот полон рот.
Филип внимательно на меня посмотрел:
— Джаред, подожди снаружи. — Через несколько секунд мы остались вдвоем в моей госпитальной палате. — Сэр, мне следует начинать вам врать?
— Нет.
— Тогда и вы не лгите мне. — Он устроился поудобнее в своем кресле, словно приготовился к долгой беседе.
— Это не ложь.
— Не надо прибегать к словесным уловкам. Правда на самом деле больше, чем формальная точность.
Он был прав.,Кое о чем ему знать не следовало. Пусть немного отдохнет. Утром я буду... все станет яснее.
— Ты перевозбужден, — продолжил Филип. — И стараешься отослать нас прочь. Что ж, это кризис. И каковы твои планы? Почему ты держишься так уклончиво? Почему Дерек так зол на тебя?
— Разве зол?
— Он постоянно сидит с кадетами, и вид у него, как у вершителя правосудия. Не хотел бы сейчас перебежать ему дорожку.
— Между нами вышла небольшая размолвка, потому что я не стал ему ничего рассказывать. — Я вздохнул. — А ты все еще усложняешь. Вы оба усложняете.
— Позвать мне его, чтобы мы услышали все оба? Я воздел руки к небу:
— Если тебе без этого не жить.
Я разъезжал по палате, безуспешно пытаясь успокоиться.
— Папа, ты не можешь этого сделать. Есть же суды, законы и аппарат правительства. Пусть они привлекут Стангера к ответственности.
При этих словах даже Дерек покачал головой.
— Когда он заговорил о лояльности, я чуть не рассмеялся ему в лицо, — сказал я. — Власть завораживает. — Я перевел взгляд с Дерека на своего сына. — Поверьте мне, я должен сам все узнать. Понимаете... — Я прокатился от одной стены к другой. — Если мы покоримся — если ВВС ООН и Ассамблея со всем согласятся, — будет только хуже. Мятежники требуют увеличения бюджета Флота, больше кораблей, гарантий автономии, контроля над колониями. За одним требованием следует другое. Я понимаю, что мы рискуем жизнями невинных людей, но не вижу иного выбора.
Дерек просто спросил:
— Когда мы вылетаем?
— Ты никуда не летишь. Только кадеты.
— Почему они?
— Они для этого подходят, они хорошо натренированы, они военные и готовы пойти на риск.
— Я тоже для этого подхожу, тоже натренирован и готов пойти на риск.
— Ты даже не гражданин Земли. Какое лично тебе дело до падения моего правительства?
— Лично мне до этого есть дело.
— Извини, Дерек, но ничего не получится.
Его глаза засверкали:
— Послушай-ка, Ник. Я был мальчишкой, когда ты отказался взять меня на «Дерзкий». Но больше такого не будет. Мой выбор — лететь с тобой. Не качай головой, откажешь мне — и я поведаю Стангеру твой план.
— Ты этого не сделаешь.
— Клянусь Господом Богом, что сделаю. — Он в упор уставился на меня, и я вынужден был отвернуться. — Я не оставлю вас двоих.
Я обмяк, чувствуя свое поражение:
— В таком случае, троих.
— Четверых, — сказал Филип.
— Я полечу вместе с Фити, — заявил Джаред.
— Тогда никто из нас не полетит. — Без предупреждения я швырнул свою трость через палату. Она ударилась о дверь почти в то же мгновение, как та распахнулась. — Не будет этого.
— Привет, — сказал Майкл. Он нагнулся за моей тростью. — Разве не вы учили меня сдерживать свои порывы?
— Мал еще дерзить! — Я проковылял через палату и выхватил трость из его рук.
— Папа, а почему гардемарин одет в серое?
— Он понижен в звании. Где Арлина?
— Здесь. — Войдя, она глянула на Дерека, на сына, потом на меня. — Кто победитель? У меня заболела спина:
— Ничья.
— Ваш супруг, — язвительно промолвил Дерек, — действует как осел.
Джаред глубоко вздохнул.
Мне захотелось огреть своего старого приятеля тростью по голове, и я с трудом сдержался.
— Это не в первый раз, — с нескрываемым удовольствием заметила Арлина.
Я был готов вот-вот взорваться и наметил уже новую цель для своей трости.
— Не отец наш враг, — промолвил Филип, — а Стангер.
— Спасибо, сынок. — Громадным усилием воли я сдержал свою ярость. — Со мной отправляются только кадеты.
— Отправляемся куда, сэр? — спросил Бевин от двери. Ансельм выглядывал через его плечо.
Я медленно оглядел небольшую палату, в которой вдруг оказалось так много народу.
— Да, куда? — Доктор Дженили стоял позади всех.
— Я покидаю госпиталь.
— Вам ни в коем случае нельзя отсюда уезжать. — Чтобы видеть меня, Дженили пришлось привстать на цыпочки. — Если нервные узлы не срастутся...
— Я все понимаю.
— Господин Генеральный секретарь, одному Богу известно, какой вред вы можете себе причинить. Паралич — на этот раз навсегда. Или еще хуже.
Я не стал вступать с ним в дискуссию:
— Понимаю.
Если такова будет цена, я ее заплачу. Я слишком много должен своему народу. Возможно, я смогу искупить свою вину перед теми бесчисленными миллионами людей, которые стали жертвами моей нерадивости и глупости.
Ходить в тяжелом скафандре оказалось гораздо труднее, чем я надеялся. Пульсация у меня в спине переросла в постоянную боль, а потом во все усиливающееся жжение. Возможно, причиной тому стали мои движения и прогибы во время одевания. Гримасу боли на моем лице скрывал шлем, чему я был несказанно рад. Я весь вспотел, пока мы шли по «муравейнику» Лунаполиса, но остался неузнанным. Я привлек нежелательное внимание только троих крикливых подростков, которые носились и вопили возле нас и которых мы попросили немного угомониться. Они было растерялись, но тут же отвели взгляды в сторону. «Надо будет отблагодарить их, когда все это закончится», — решил я.
Большинство шаттлов были в ведении Флота или ВВС ООН. Мы не решались показаться в местах, что находились под их контролем.
На верхнем ярусе Лунаполиса было только несколько общедоступных шлюзов. Один, конечно, выводил на всем известную, ярко освещенную площадку. В этот ночной час огни уже не зажигались, так что мы оказались в полной темноте.
Мы вынуждены были прикинуться группой частных лиц, в арендованных скафандрах. Любой идиот, если ему сильно захочется, мог свободно вылезти на поверхность Луны и сломать там себе шею. Никаких охранников или привратников не было, если только не включалось по графику освещение.
Мы прошли через шлюз.
Направляющие тросы вели к ближайшему кратеру, где была устроена освещавшаяся площадка. Тяжело дыша в своем скафандре, я попутно осваивал походку, которая возможна только на Луне. Жителям Земли она дается с трудом — полупрыжки, полуходьба.
Бевин с Ансельмом впереди передвигались длинными скачками, плавно опускаясь на поверхность и взбивая фонтанчики лунной пыли. До этого они выходили наружу только на противоположной стороне, на Фарсайде, и к тому же находились под неусыпным оком сержантов.
Майкл держал за руку Арлину и осторожно семенил ногами. Фити и Джаред еще не вполне освоились, но чувствовали себя вполне сносно. Я сокрушенно качал головой, удивляясь своей слабости и тому, что позволил всем им сопровождать меня в моей одиссее. С другой стороны, я не мог оставить их в Лунаполисе, одних перед гневом Симовича. Теперь требовалось во что бы то ни стало разделить хотя бы Арлину и Фити. И не втягивать в это дело Майкла — он был слишком юн, чтобы рисковать собой.
Хотя Бевин был младше моего приемного сына.
«Спокойно. Ведь я обязан обеспечить ему родительское участие».
Фити повернулся:
— Далеко еще, папа?
— Километр на северо-восток от кратера. Переход оказался долгим, даже в условиях лунной гравитации. Деле осложнялось тем, что я опирался на две трости. Учитывая чрезвычайные обстоятельства, я попробовал пользоваться только одной, но через несколько шагов почувствовал сильную боль, мои движения сделались неуверенными, и меня начало кидать из стороны в сторону.
Жжение в спине возросло до жара работающего реактивного двигателя. Каждый мой шаг сопровождался охами и вздохами.
— Мне надо отдохнуть, — сказал Дерек.
— Не надо со мной нянчиться, — процедил я сквозь зубы.
— Хорошо. Тебе надо отдохнуть.
— Еще немного осталось. — Я посмотрел на дисплей своего мобильника. Два часа ночи по местному времени. — Он может появиться в любой момент. Смотри за горизонтом. — В отличие от того, что показывали в фильмах, шаттлы опускались на лунную поверхность под углом, а не падали отвесно сверху. Только, когда оставались последние метры, они тормозили и совершали посадку, как и всякий самолет с вертикальным взлетом. Я посмотрел вперед сквозь стекло шлема.
— Вижу его! — От пронзительного крика Майкла у меня едва не разорвало барабанные перепонки. Я с запозданием уменьшил громкость в наушниках. Тамаров то и дело подпрыгивал, передвигаясь вперед большими, замедленными скачками.
Во время торможения крошечный двигатель шаттла накалился докрасна. Он плавно опустился на поверхность Луны. До него было примерно полкилометра.
Я вздохнул и, неуверенно раскачиваясь, зашагал вперед.
Казалось, прошла бесконечность, пока мы начали подниматься по наклонному трапу шаттла.
— Доброе утро, сэр. Я — пилот Ван Пэр.
Дверца закрылась, мы были внутри. Я проверил давление воздуха и снял шлем.
— Давненько не виделись, — сказал я. — Со времен «Порции».
У пилота отвисла челюсть.
— Но вы же... Вы — господин Генеральный секретарь?
— Совершенно верно.
Комендант неукоснительно выполнил приказ: пилоту сообщили только, что он заберет от кратера частных лиц. но не сказали, кого именно. Что ж, для сохранения анонимности мне следовало париться в своем скафандре до самого Фарсайда, но я был не склонен и дальше приносить такие жертвы. Я вытер пот со лба.
— Сэр, это... Моему удивлению нет границ. — На «Порции» Ван Пэр был еще совсем молодым человеком. Легкомысленным, неугомонным. Такой же любитель шахмат, как и я. Зрелые годы только прибавили ему обаяния, как и Дереку.
— Отправляемся? — Я показал на кабину.
— Слушаюсь, сэр. — Ван Пэр начал готовиться к взлету.
Пока мы пристегивались, Майкл осмотрел все крепления, проверил привязанные к шпангоутам кислородные баллоны и тридцать одно сиденье — именно столько в шаттле обычно помещалось кадетов.
— Ты часом не на Флот решил податься, сынок? — спросил я настолько добродушно, насколько позволяла боль в спине.
— И не подумаю. — Он наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть кабину. — Что он делает?
— Предполетные приготовления. — Если только проклятый комп нормально работает. Компьютеры шаттлов пользовались дурной славой.
Я боялся, что взлет окажется для меня трудным. Но вышло совсем другое. Я просто потерял сознание.
— Осторожно. Потихоньку его поднимайте.
— Со мной все в порядке. — Я оттолкнул протянутые мне для помощи руки. — Я пойду сам.
— Позвольте мне помочь, — подавленным голосом предложил Майкл и подставил мне плечо, чтобы я мог на него опереться.
— Ты что, плакал? — Я с трудом поднялся на ноги. Слава богу, гравитация была небольшой; Хазен приказал снизить мощность гравитронов.
— Нет. — Майкл вытер покрасневшие глаза.
— Врет,-беззвучно пошевелил губами Бевин. Я сделал вид, что ничего не заметил, и оперся на Майкла даже сильнее, чем следовало.
Из шлюза появилась мешковатая фигура:
— Начальник Академии Хазен прибыл, как приказано, сэр.
— Отлично. Вольно. — В коридоре никого не было как я и ожидал. Я осмотрелся: — А ваши подчиненные?
— Большинство — на Земле, вместе с кадетами. Остальные...
— У вас что, нет здесь кадетов?
Я ж совсем забыл — все они были отправлены в Девон, на поминальную службу! Все мои планы рухнули.
«Сифорт, ты болван. Вся твоя нынешняя стратегия предполагала использование кадетов. И что теперь?»
— Я принесу кресло. — Хазен исчез. Через несколько мгновений я уже сидел и глубоко, с облегчением, дышал.
— У меня есть казармы на случай, если вы захотите отдохнуть.
— Да. — У меня кружилась голова.
— Позовите вашего врача, — предложила Арлина.
— Не смеши людей, — сказал я.
— Он, по крайней мере, сможет снять боль. Мистер Хазен, позовите его. Ники, это изолированная база, почти безлюдная. Никто, кроме врача, не узнает, что ты здесь. Не ерепенься.
Арлина временами умела добиться своего. Я кивнул и черепашьими шагами заковылял в спальню.
— Я проведу вас в казармы Томаса Кина, — сказал начальник Академии. — Они новые. — Им было пятнадцать лет, и их все еще называли новыми. Их назвали именем одного хорошего парня, которого я убил в один недобрый час в тренировочном полете.
— Кому-нибудь известно, что мы здесь?
— Ни одна живая душа не знает. Хотя, конечно, думают, что у меня какие-то особенные гости. — С этим ничего нельзя было поделать. На такой небольшой базе, как Фарсайд, таинственные приготовления начальника Академии не могли остаться незамеченными.
— Когда должны прибыть из Адмиралтейства? Он посмотрел на часы:
— В шесть пополудни. Ван Пэр обеспечит надлежащую встречу. Сэр, все приготовлено... Вы бледны, как призрак. Пожалуйста, сядьте.
— Хорошо. — Я слишком устал, чтобы спорить.
Я предупредил врача, чтобы он не давал мне никаких лекарств, от которых у меня мог бы появиться туман в голове. Возможно, из-за этого боль в спине скоро стала совсем невыносимой...
Я очнулся, и до моего слуха донесся разговор моих ребят.
— Я бы еще выпил лимонада. — Выжидательная пауза.
— Хорошо, мистер Тамаров, — сказал Ансельм. Он прошел к импровизированному столу с закуской и вернулся с холодным лимонадом.
Я открыл один глаз. Майкл сидел, скрестив ноги, на койке.
— Ха, уже освоился? Или ты здесь бывал раньше?
— Нет, сэр. — Спокойно промолвил Ансельм.
— Служба здесь не для слабаков.
— Не знаю, сэр.
— Хватит, Майкл,-не удержался я. Ансельм, как и все кадеты, переносил разные подколки гораздо лучше Майкла, но и у того чаша терпения была не безгранична. Я осторожно пошевелился. Ничего во мне не сломалось, но жгучая боль пронзила всю спину.
— Я ничего не делал, па.
— Иди сюда. — Я устремил на него свой суровый взгляд. — Двадцать отжиманий. Немедленно.
Он возмущенно задышал, но подчинился. При столь слабом тяготении выполнить их было несложно.
— Поставь этот стул у конца кровати. Сядь на него. Ты слышишь меня? А теперь скажи, какая столица Ирландии?
— Дублин.
— Аргентины?
— Бразилиа.
— Ты что, никогда не учился? Слабоумный?
— Па, я...
— Десять отжиманий. Быстро!
Майкл соскочил со стула. Когда он закончил выполнять упражнение, я похлопал рукой по кровати:
— Многовато берешь на себя, сынок. Оставь подколки тем, кто поопытнее.
— Да-сср. — Он украдкой вытер глаза.
— И ты не слабоумный, — грубоватым тоном сказал я. Потом повернулся к кадету: — Ансельм, иди сюда. — Я внимательно посмотрел на него. — Выйдите с этим парнем куда-нибудь и уладьте это сами. Меня не заботит как.
— Слушаюсь, сэр. — Сделав подчеркнуто вежливый жест рукой, он направился к дверям.
Я не спал нормально целую вечность. И после этого снова задремал.
Я пробудился от сильной тупой боли и неприятного голоса диктора. Дэнил баловался с голографовизором.
«...требования Генсека Сифорта объявлены незаконными. Валера отдаст распоряжение...»
«...адмирал Хой присягнул в верности правительству Валера-Стангера в качестве...»
«...под арест по обвинению в государственной измене. Бранстэд был руководителем администрации бывшего Генсека...»
«...в завтрашних выпусках...»
— Не трогай! — Я попытался подняться.
— Что, сэр?
— Дай послушать!
«...Джеренс Бранстэд, уроженец колонии Надежда, был принят на службу, несмотря на возражения традиционалистов, которые полагали, что занимать пост главы администрации Генсека может лишь гражданин Земли. Его арестовал патруль ВВС ООН за пределами Ротонды...»
— О боже. — Я не обращал внимания на предупреждения, и вот результат. Будут судить за измену... Они могут казнить его, исключительно из чувства мести.
Я пошевелился. Двигаться я мог, но едва-едва. Даже если бы кадеты Хазена не были отправлены на Землю, я вряд ли смог бы реализовать свой убогий план. А без них меня уж точно ждали полный провал и гибель.
Я надолго задумался.
«Что ж, хорошо. Ничего другого я и не заслужил».
Дверца скользнула в сторону. Вошел Джаред Тенер.
Я кивнул ему:
— Давай поговорим. — Он сел на стул. — Джаред, если Филип отправится со мной, он подвергнется сильному риску. Отговори его.
Он печально улыбнулся:
— Как мне это сделать, мистер Сифорт? Он ничего не хочет слушать.
— Ты говорил, что его можно убедить.
— Когда он не прав. А сейчас?
— Еще бы! Он запросто может себя угробить.
— А вы бы разрешили ему отправиться туда самому и рисковать жизнью в одиночку?
— Конечно, нет. Я же его отец.
— И он чувствует то же самое. Он — ваш сын. — Джаред помолчал. — Не знаю вашего замысла, но я должен тоже отправиться вместе с вами.
— Я этого не хочу.
— Из-за моей неуравновешенности?
— Отчасти.
— Знаете, я вовсе не похож на девицу, которая на танцах стоит у стенки и не может дождаться приглашения. — Джаред говорил почти по-приятельски. — Я убивал людей во время восстания беспризорников. И могу делать это снова. Тем более чтобы защитить Фити.
По спине у меня сверху вниз прокатилась дрожь. На мгновение Тенер показался таким жестоким, каким я никогда прежде его не видел.
— Я не хочу, чтобы тебя убили.
— А я не позволю Филипу погибнуть, — отрезал он, дав понять, что спорить бесполезно.
Заглянул Дерек, увидел, что я проснулся:
— Ник, шаттл уже здесь. Наконец-то!
— Скажи мистеру Хазену, что мы воспользуемся его кабинетом. — Я принялся сползать с кровати.
— Па...
Я был измотан нашим долгим, утомительным совещанием, и у меня больше не оставалось терпения:
— Ты останешься здесь. — Надо будет поручить Хазену присмотреть за ним. — Не возражай.
— Но почему?
— Тебя могут убить, — отрезал я.
Майкл сказал:
— Дайте мне проявить свою храбрость. Папа бы позволил. Настал такой момент, к которому я готовился. Я могу не только хныкать и плохо себя вести. — В его глазах была мольба. — Пожалуйста, па.
Я заключил его в объятия:
— Пока нет, сынок. Но я горжусь тобой.
Он топнул ногой:
— Я остался жить с вами, как вы просили. Я делаю все, что вы мне скажете. Я зову вас «па», как вам хотелось. Я позволяю вам наказывать меня, как ваших кадетов. А теперь, когда настало время... — Его губы задрожали.
Дерек отвел меня в сторонку:
— Ты что, хочешь, чтобы его положили в больницу с нервным срывом? Ты принял его в свой дом и не вправе теперь прогнать.
— Наш дом сожжен и превращен в руины.
— Ты для него дом!
У нас уже почти не осталось времени. Я начал надевать скафандр. Повернулся к Ансельму и Бевину:
— Точно все поняли?
— Да, сэр. — Дэнил ободряюще посмотрел на более старшего кадета.
— Сэр? — Из коридора выглянул пилот Ван Пэр. — Если вы хотите ждать до последнего момента...
Как можно непринужденнее я сказал:
— Арлина, присмотри за Майклом. Фити, увидимся через день-другой. Дерек, мне не понадобится...
— Вы слишком долго были Генсеком, — заметил Дерек. — Вы полагаете, что весь мир подчиняется вашим приказам.
Я повернулся к нему:
— Не заводись!
Он начал застегивать свой вакуумный костюм:
— Смирись с неизбежным. Я часть этого.
— Приказываю...
Арлина успокаивающе поцеловала меня в губы:
— Прекрати, дурачок. Ты не можешь распоряжаться нашими жизнями!
— А Майкл?
— Согласна, он остается.
— Мэм, нет! — Майкл так разволновался, что я едва мог это вынести. — Пустите меня туда. Хотя бы на шаттл. — Он принял умоляющий вид.
— Шаттл сам по себе не будет в опасности, — заметил Дерек. — Ван Пэр сможет отвести его на околоземную станцию, если мы... — Он скривился. — Если ему придется отправиться в Киев.
— Ладно. — На такую уступку я еще мог пойти. Мы двинулись к шлюзу шаттла.
— Как дополнительные баки?
— Полные. — Я посмотрел мимо Дерека, стараясь разглядеть на фоне звезд околоземную станцию.
Кэрр кашлянул:
— Мистер Сифорт...
— Я больше не Ник?
— Не в этот день. — Голос его был полон важности. — Удачи вам!
— И тебе. — Я неуклюже, стуча своими дюралюминиевыми тростями, обнял его. Потом повернулся к остальным: — Никакого оружия. Я дал слово за нас всех.
— Согласны. — Арлина отвела взор. Остальные кивнули.
— До свидания, Майкл. Скоро увидимся. — Сам я в это не верил. Придется ему привыкнуть к утратам. Алекса он хранил в себе. Я с трудом разжал его пальцы, державшие мою руку. — Все в порядке, пилот.
Ван Пэр взял микрофон:
— Шаттл Военно-Космической Академии Т-455 к вылету на орбитальную станцию готов.
«Вперед», — прохрипел динамик.
— Мы будем пристыковываться к причалу Флота. У нас на борту гардемарин, которого мистер Хазен хочет обучить. Разрешите маневрировать перед причаливанием. Полагаю, это займет минут пятнадцать.
«Вне пределов двухкилометровой зоны причаливания, шаттл».
— Естественно. Изменение курса на 025, 36, 198.
Я щелкнул тумблером:
— Никакой связи по радио. Ничего.
— Понял, сэр. — Ван Пэр не отрывал глаз от приборов.
Я выключил все мои средства связи и шагнул в шлюз.
Когда в камере установился вакуум, я схватился за поручень и выплыл из шаттла. Гравитация в шлюзе была почти нулевая, и это мне сильно помогло. Будь у меня возможность как-то жить между планетами, моя спина бы совсем не болела.
Некоторое время я ждал в свете равнодушных звезд, пока не увидел яркие огни «Галактики». В результате маневрирования Ван Пэра должен был настать момент, когда шаттл окажется в неподвижности относительно космического корабля. Это должно было произойти примерно через пятнадцать минут, если все будет идти по плану. От меня требовалось просто отпустить мой поручень, стараясь не попасть под струи двигателей шаттла. Мой взор был прикован к кораблю.
Когда наступил подходящий момент, я отпустил поручень и плавно выплыл в пространство. В иллюминаторе шаттла виднелось тревожное лицо Арлины. Я помахал ей, но она не ответила, лишь, постепенно удаляясь, неподвижно смотрела на меня, словно стараясь запечатлеть мой образ в своей памяти.
Через некоторое время шаттл скрылся из виду.
Предельно осторожно я ненадолго запустил двигатели. Вся хитрость заключалась в том, чтобы двигаться медленно-медленно.
«Галактика», как и околоземная станция, имела множество внешних датчиков. Пространство, особенно около станции, было заполнено брошенными баками, потерянным инструментом, всяким металлическим хламом и другим медленно дрейфующим мусором, который в конце концов засасывался земным тяготением. Если бы я плыл по направлению к кораблю достаточно медленно, датчики меня бы не зарегистрировали.
И все же при любой скорости мне оставалось полагаться на удачу.
Я двигался так медленно, что путь к кораблю мог занять часов восемь. И я бы достиг «Галактики» в 17-00.
То есть во вторник. А я обещал Стангеру, что буду на «Галактике» в среду.
Непременно буду.
Я намеревался убить Стангера, если получится. Здесь все сделалось ясно, и обсуждать было нечего. Мне следовало отдать Господу Богу жизнь — или Стангера, или мою.
Дрейфуя, я старался не заснуть. Мне нужно было ежеминутно корректировать свой курс, поскольку вблизи корабля это будет делать уже поздно. А больше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь дежурный гардемарин заметил приближающийся к его кораблю инородный объект.
Время от времени я молился. За Майкла, за беднягу Ансельма, за Джареда. За всех, к кому я когда-то был несправедлив.
Через некоторое время со мной на пару дрейфовал друг детства Джейсон. Затем Вакс Хольцер — поначалу мой самый заклятый враг, а потом друг. Вакса я убил одним из первых.
Я дернулся и очнулся. «Следи за баллонами, Сифорт, — напомнил я себе. — Пока все в порядке — горит зеленая лампочка. Но скоро понадобится переключить».
Где я находился?
Определенно приближался к «Галактике», но до нее было еще далеко. Я подумал, не поработать ли немного двигателями. Но с таким же успехом я мог включить радиомаяк. Или объявить о своем местонахождении на всех частотах. Я вздохнул.
Где был теперь шаттл Ван Пэра? Согласно полученным инструкциям, он должен был закончить маневрирование, пристыковаться на четыре часа к станции, а потом, в среду, с нее отбыть.
Я в который раз вернулся к своему плану. Моим неоспоримым преимуществом являлось то, что для победы мне было не жалко отдать жизнь. Лишь бы не помешал Стангер.
Арлина говорила о втором ребенке. Жаль. Возможно, она использует мою законсервированную ДНК. После смерти я был бы куда лучшим отцом, нежели живой, настоящий. Многие годы, из-за упорного нежелания считаться с экологическими приверженностями Фити, я не подпускал к себе родного сына. И я наказывал Майкла, всячески унижал его. Не будь он в таком отчаянном положении, никогда не позволил бы так с собой обращаться.
Моя гибель не явится большой потерей для мира.
Я начал скрупулезные приготовления к переключению баллонов. Хлопотная операция, но отнюдь не невыполнимая. В течение короткого времени я буду зависеть только от воздуха в моем скафандре. Но его хватит на несколько минут, а переключение баллонов занимает считанные секунды. Я отсоединил использованный баллон, поднес патрубок к другому, защелкнул зажим.
Когда я в последний раз менял баллоны вне корабля? Должно быть, в возрасте Ансельма, когда был гардемарином. Бедный Тэд... снова стать кадетом, в шестнадцать-то лет. За всю историю Академии не случалось такого понижения в звании. Хотя что он сам посеял — то теперь и пожинает. Не смог быть достойным гардемарином, его и разжаловали. Впрочем... Я невольно улыбнулся. Ансельм потерял некоторые свои права. Как кадет он не имел права покупать спиртное. Возможно, я сделал для него доброе дело.
Впереди стали вырисовываться неясные очертания корабля. Следовало ли мне скорректировать курс? Нет.
Мои ноги ударятся о корпус первыми. Этого нельзя допускать: при сотрясении спинного мозга я могу потерять сознание. В последний момент надо будет включить тормозной двигатель...
Ближе. Я сосредоточился.
«Включи свои наручные магниты, ты, идиот! Что, хочешь отскочить от корпуса, как горошина от стенки?»
Короткий запуск двигателя.
Медленно, осторожно... Контакт.
Я прилип к громадному корпусу, как моллюск к киту. Где я? У диска — но какого? Я был достаточно близко, чтобы это определить, — почему же не обратил внимания? Пристыковаться можно было только к первому или второму уровню.
«Не паниковать! Здесь должна быть какая-то маркировка. Ты не первый астронавт, оказавшийся снаружи и потерявший ориентировку».
Избегая торчащих датчиков, я стал двигаться от поручня к поручню. Корпусу впереди конца было не видать. Он казался больше трех футбольных полей, и мне надлежало плыть, толкая себя, вдоль огромной его секции, а мои трости волочились за мной.
Любой другой астронавт в такой ситуации включил бы двигатели, отплыл от корпуса и потом приблизился бы туда, где хотел пристыковаться. Но я старался, чтобы меня не засек какой-нибудь из внешних датчиков корабля.
Мое передвижение было возможно только благодаря нулевому тяготению.
Прошел добрый час, прежде чем я добрался до шлюза у второго уровня. Я осторожно двигался вдоль корпуса, шаг за шагом подбираясь к датчику, установленному как раз над шлюзом. Я вытащил из сумки единственный инструмент, который прихватил с собой, — гаечный ключ. Осторожно, чтобы не попасть в поле зрения датчика, я отвинтил его крепление и выдернул кабель передачи данных.
Теперь предстояло самое трудное.
Я просунул руку под поручень у самого шлюза и начал терпеливо ждать. Не исключено, что воздух у меня в баллонах кончится и я погибну от удушья, прежде чем смогу приступить к осуществлению своего плана.
Секунды превращались в минуты, прошел час. Два. Я начал думать о своем последнем баллоне с кислородом. Надо было подключить его, пока горит зеленая лампочка, чтобы не отвлекаться в решающий момент.
Три часа. Что, если отсоединить еще один датчик? Не вызовет ли это у них подозрения, или...
Замигал внешний индикатор шлюза.
Я открыл свою сумку.
Я не решался согнуться и пролезть через иллюминатор шлюза. Оставалось надеяться, что там окажется не больше двух членов экипажа.
Скоро воздух в шлюзе был откачан. Внешний люк открылся. Из него выплыл одетый в скафандр человек. Он держался за поручень. Я прижался к корпусу, чтобы остаться незамеченным. Я ждал появления второго. Но его не было.
Мог ли он явиться сюда один?
Человек оказался совсем рядом со мной. Больше медлить было нельзя. Крепко схватившись одной рукой за поручень, я поднял гаечный ключ высоко над головой и изо всех сил ударил им по шлему.
С шумом вышел из скафандра воздух. Бедняга не успел и вскрикнуть. Тело дернулось, рука рванулась к поврежденному шлему, и ее словно свело судорогой.
«Господи, прости меня. Он был одним из невинных рабов Твоих. Я называю это исполнением долга, но на самом-то деле это убийство».
На человеке был обычный легкий скафандр, не такой, как у меня. Мой был белым, а его серым. Это значило... Я взялся за уже окоченевшую руку, схватился за поручень внутри шлюза и втащил туда погибшего ремонтника как неуклюжий баллон.
Скорее, пока кто-нибудь случайно не увидел меня в иллюминаторе. Я захлопнул внешний люк, наполнил воздухом шлюз.
Сперва надо разобраться с моим скафандром. Сначала снять шлем, затем двигатели. Высвободить торс и ноги. Под воздействием гравитронов «Галактики» делать что-то было тяжелее. Выстрел боли: я неправильно согнулся.
Согнувшись ниже уровня иллюминаторов, я стянул с матроса поврежденный шлем. У меня перехватило дыхание. Светло-каштановые волосы, невидящие глаза, женское лицо.
Сжав зубы, я стянул остатки ее костюма. Есть ли какая-то разница? Смог бы я убить так же хладнокровно, зная, что это женщина?
Я уже это делал, в моем отвратительном прошлом.
Оттолкнув эту мысль в дальние уголки своего сознания, я принялся надевать ее костюм. Мне пришлось повозиться, прежде чем я попал ногами в штанины, при этом спину мою пронзила острая боль. Я взмок от усилий, но наконец натянул на себя ее костюм. Слава богу, наши шлемы были взаимозаменяемыми. Но этого и следовало ожидать: если бы каждый подходил только к своему скафандру, в критической ситуации ошибка в выборе шлема могла привести к трагедии.
Я откачал воздух в шлюзе и подтащил тело к внешнему люку. Когда крышка открылась, я вытолкнул тело по направлению к орбитальной станции. Через мгновение за ним полетел мой скафандр, но сначала я открепил от него свои дюралюминиевые трости.
Закрыть внешний люк. Восстановить давление воздуха. Открыть внутренний люк.
Я горячо надеялся, что если кто-то на капитанском мостике заметит, что шлюз еще раз заполнялся воздухом, то решит, что женщина забыла при ремонте датчика какой-то инструмент. Возможно, они сейчас ее вызывали. Нет, я бы услышал. На мне же был ее костюм.
Второй уровень я выбрал по нескольким причинам. Во-первых, в отличие от первого вероятность нежелательной встречи с офицером была здесь меньше. Во-вторых, только на первом и втором уровнях Стангер поддерживал уменьшенную гравитацию. На других я бы просто не смог передвигаться. И наконец, согласно чертежам Адмиралтейства, каюта главного старшины корабельной полиции располагалась на втором уровне.
Перекладывая большую часть своего веса на трости, скованный доставшимся мне, явно не по росту, костюмом, я проковылял по устланному коврами коридору мимо удивленных пассажиров и двух простых матросов, занятых уборкой.
Где этот главный старшина корабельной полиции? Справа располагались пассажирские каюты. Вспомогательные таблички над дверьми говорили о том, что за ними находится. Вот спортзал. Хозяйственный склад.
По спине у меня струился пот. В любой момент, пока я тащился по пышному круговому коридору, меня могли остановить, а всю мою авантюру раскрыть. Я был в украденном костюме, слишком тесном для меня, к тому же опирался на инвалидные трости. Если меня поймают, то куда посадят — в камеру или в психушку?
Наконец передо мной оказалась каюта, которую я искал.
Я распахнул дверь и вошел внутрь.
Как и на любом корабле Флота, здесь главный старшина корабельной полиции являлся младшим офицером и носил голубую форму. Коренастый, мускулистый, загорелый, он отодвинул в сторону голографовизор, отвернулся от своих приборов и вместе с кожаным креслом откатился назад:
— Чего хотите, матрос?
— Секундочку. — Балансируя на одной трости, я отсоединил свой шлем и с облегчением вдохнул корабельный воздух. — Вы мне не поможете? — Я стал расстегивать спереди скафандр.
Пока он мне помогал, лицо его было хмурым и раздраженным.
И вдруг он замер как завороженный и стал хватать ртом воздух. Возможно, причиной стала белая адмиральская форма, которая была на мне надета.

18.

— Вы...
— Адмирал Сифорт. Встаньте как положено. Воинской дисциплине подчиняются автоматически.
Он замер. Я вытащил из кармана коробку с чипами и вставил чип, который мне предоставило Адмиралтейство, в его компьютер.
— Совет Адмиралтейства Организации Объединенных Наций — Николасу Эвину Сифорту. Военно-Космические Силы ООН, — прочитал я вслух. — Приказом, вступающим в силу 4 октября 2241 года, вы вновь приняты на службу во Флот в чине адмирала. Вы будете командовать частями, состоящими из корабля ВКС «Галактика», базирующегося близ околоземной станции, а также другими кораблями и катерами, которые в данный момент или начиная с сегодняшнего дня будут находиться внутри Солнечной системы. Вы должны требовать от командования вышеозначенных объектов исполнения ими их обязанностей любыми выбранными вами средствами, пока не будете освобождены от командования...
Закончив, я пододвинул голографовизор, чтобы он сам посмотрел.
— Да, сэр.
— Вольно. Ваше имя?
— Главный старшина корабельной полиции Евгений Тоброк.
— Полагаю, вы хорошо знакомы с флотскими уставами? — Тогда как большинство матросов слепо доверяют своим офицерам, корабельный старшина должен был хорошо знать законы.
— Да, сэр.
— Слушайте внимательно, мистер Тоброк. Во-первых, с этого момента я вступаю в командование этим кораблем. Во-вторых, я освобождаю капитана Стангера от его обязанностей и увольняю со службы во Флоте. В-третьих, я назначаю себя на его место. У вас вызывают какие-либо вопросы мои документы или мои полномочия?
На лбу у него выступили капельки пота:
— Нет, сэр.
— Пожалуйста, подтвердите подлинность моего приказа. Предупреждаю вас, что если вы в сложившейся ситуации поведете себя неправильным образом, то, по всей вероятности, будете повешены.
Несомненно, он и так прекрасно это знал. Офицер — как и любой матрос — должен беспрекословно выполнять любой приказ законного капитана. Смещение капитана с его должности без законных оснований считалось преступлением, которое каралось смертной казнью, и приговор почти всегда исполнялся.
К его чести, Тоброк засомневался.
— Позвольте мне еще раз взглянуть на голографовизор, пожалуйста. — Он еще раз внимательно прочитал текст. Когда он закончил, его форма была почти такой же мокрой от пота, как и моя. — Сэр, я признаю ваши полномочия. Согласно данному заявлению, вы являетесь капитаном этого корабля. Но мы должны отдать приказ капитану Стангеру.
— Должны, сейчас? — Я сел в его кресло, радуясь, что могу дать отдых ногам.
Мне предстояло выполнить весьма сложный маневр.
На корабле может быть только один капитан, иначе возникнет путаница с тем, кто кому подчиняется. Согласно флотским уставам, когда два или больше членов экипажа имеют одинаковое звание, преимущество получает тот, у кого больше выслуга лет. Хотя предполагается, что самое высокое звание имеет наиболее опытный офицер. Я хорошо знал этот пункт устава и некогда уже использовал его для того, чтобы завладеть кораблем и положить конец восстанию беспризорников.
Капитан Стангер был опытным служакой и накопил гораздо больше стажа, чем я за время своей короткой карьеры во Флоте. И если бы Адмиралтейство присвоило мне звание просто капитана, а не адмирала, я не имел бы полномочий для его отстранения от должности, окажи он сопротивление.
Между тем как адмирал я не мог сам напрямую командовать, но мог сместить Стангера. А потом назначить себя на вакантную должность, что я и сделал.
Почему же я так об этом беспокоился, а не положился на безграничную власть, которую давало мне военное положение?
Из-за большой опасности быть повешенным, о чем я предупреждал главного старшину корабельной полиции Тоброка. Офицеры вряд ли стали бы слушать мои сложные объяснения о предоставленных мне военным положением полномочиях, пока я законным образом не сместил с должности их капитана.
Они и сейчас могли мне не подчиниться. Но, по крайней мере, у меня был шанс.
— Какое у вас оружие., мистер Тоброк?
— Сэр, мы должны внести в судовой журнал запись о смене командира.
— Мы это сделаем.
— Я не могу выступить против капитана Стангера только на основании ваших слов, сэр.
— Вы разве не признали меня командиром? — У меня не было при себе даже ножа, и мне требовалось завладеть оружием старшины. Но чисто физически он мог легко со мной справиться. Поэтому жизненно необходимо было, чтобы он признал мою власть.
— Да, сэр. Но, — его лицо блестело от пота, — я не могу ничего сделать. Мистер Стангер должен быть обо всем проинформирован, и его отстранение от должности должно быть занесено в судовой журнал.
Тоброк был прав: снятие командира должно быть зафиксировано, но проблема заключалась в том, что это могло встревожить Стангера. Капитан вряд ли позволил бы мне за просто так захватить его корабль. Он уже совершил наказуемое смертной казнью преступление, подняв мятеж. Что ему стоит еще и бросить вызов Адмиралтейству?
Я выругался про себя. Все шло так хорошо, пока я не нарвался на этого юриста-буквоеда. Нет, это не детские игры. Он добросовестный младший офицер, старающийся выполнить свой долг.
— В должное время, мистер Тоброк. Безопасность корабля...
— Это требование устава.
— Я отменяю устав.
— Слушаюсь, сэр. Я настаиваю, чтобы это было сделано в письменной форме и занесено в судовой журнал.
Я внимательно на него посмотрел:
— Вы перешли на противоположную сторону? Здесь нет никаких сторон. — Голос его был полон отчаяния. — Это «Галактика», и здесь действуют флотские уставы и Кодекс поведения.
Мы теряли время, и я не мог этого допустить.
— Если я найду в уставах положение, согласно которому принятие мною на себя командования может не заноситься в судовой журнал, вы будете удовлетворены?
— Я буду обязан это принять, сэр. — Он даже стал мне немного симпатичен. Старался во что бы то ни стало избежать угрозы быть повешенным.
— Отлично. Дайте мне подумать. — В юные годы, когда со мной на Фарсайде обращались, как сейчас с Майклом, гардемарины ставили меня на стул в кают-компании и заставляли читать вслух уставы. У меня неожиданно открылся талант их запоминать, и впоследствии это не раз сослужило мне добрую службу.
— Раздел 135, Общие положения,-проговорил я. — «Любой офицер на корабле может полагаться на очевидные полномочия командира при исполнении...» Нет. — Это положение поддерживало как раз власть Стангера как капитана, а не мои посягательства. — Не обращайте на это внимание.
Тоброк ждал, пока я напрягал свою память.
— «По ходу выполнения каких-то задач некоторые положения Устава могут быть отменены или их действие приостановлено». Вроде раздел 50.
— Это может сделать только капитан, сэр. А являетесь ли капитаном вы, если об этом не сделано записи в судовом журнале?
— Будь я проклят, если не являюсь. — Но мое голословное утверждение не могло его убедить. — Где-то в разделе 12: «Любой законный приказ, отданный устно или письменно, имеет силу».
— Сэр, не расцените это как неуважение, но вопрос в том, законны ли ваши приказы. — Он переминался с ноги на ногу, как мальчишка, который не знал, что ему делать.
Я бросил вспоминать Устав.
— Идемте к вашему пульту управления... Вы можете соединиться с корабельным компьютером?
— Да, сэр, но только капитан...
— Как зовут компьютер?
— Барон, сэр.
— Претенциозно, — фыркнул я. Компам частенько кажется, что это они управляют Флотом. — Вызовите-ка его.
— Чем могу вам помочь? — В голосе компа были нотки нетерпения.
Я вставил чип, которым меня снабдило Адмиралтейство, и свое собственное идентификационное удостоверение:
— Подтверди полномочия.
— Приказы Адмиралтейства подтверждаются. Идентификация как адмирала, Генерального секретаря Сифорта подтверждается чипом-удостоверением и распознаванием голоса.
— Отлично. — Теперь для Барона, раз эти формальности были соблюдены, я являлся начальником по отношению к Тоброку, я принял на себя командование этими воинскими частями, освободил от должности капитана и назначил себя.
— Полномочия и вступление в должность подтверждаются.
— Комп, ты можешь сделать копию судового журнала?
— Конечно.
— Продублируй судовой журнал, чтобы я мог в первую очередь пользоваться им для отдачи приказов.
Пауза в долю секунды.
— Выполнено.
— Отлично. Заблокируй от изменений исходную копию судового журнала в ее нынешнем виде. Обеспечь доступ к ней по запросу с капитанского мостика. Отныне дубликат с внесенными изменениями будет являться официальным оригиналом судового журнала. Подтверди, что признаешь правомочность приказа.
— Приказ получен и признан законным, капитан. Я вытер лоб.
— А теперь, Барон, введи записи об освобождении Стангера от должности и назначении меня капитаном только в оригинал журнала. Отметь, что делается все это по приказу Адмиралтейства и моему.
— Записи внесены. Капитан, это самое необычное...
— Ты хочешь сказать, что мы насильственно изменяем твою программу?
Явные колебания.
— Нет.
Я сердито посмотрел на Тоброка:
— Удовлетворены?
— Да, сэр, так и следовало сделать. — Он отдал честь. — Главный старшина корабельной полиции Тоброк докладывает, капитан.
Слава богу.
— Какое у вас есть оружие?
— Два станнера — шумовых ударных пистолета. На моем лице отразилось разочарование:
— И это все?
— Все остальное мистер Стангер держит взаперти на оружейном складе.
— На уровне 1 ?
— Да, сэр. — Он посмотрел на меня с недоумением. Оружейные склады всегда располагались на первом уровне.
— Какое оружие есть у него на капитанском мостике? — Я тут же сообразил, что это был глупый вопрос.
— Не имею представления, сэр. — Стангеру совершенно незачем было информировать главного старшину о своем оружии. Несомненно, у него в сейфе лежал лазерный пистолет, если не что-то посерьезнее.
— Дайте мне станнеры.
Он без большой охоты протянул их мне. Я сунул один из них в карман брюк, другой в китель.
— Кто руководит двигательным отсеком?
— Там за старшего Макэндрюс.
— Вызовите его... Да вы шутите!
Флегматичный, надежный главный инженер «Гибернии» теперь на «Галактике»! У меня даже сердце подскочило.
— Никак нет, не шучу, сэр. — Тоброк выглядел озадаченным.
— Ему, должно быть, лет восемьдесят, если это действительно, он.
— О, нет, сэр. Самое большее сорок.
Значит, это другой человек. Мое сердце вернулось на свое обычное место.
— Полагаю, его отец тоже служил во Флоте.
— Пойдемте... — Я сделал было шаг, но остановился. — Нет, я не могу. Вызовите его сюда.
— Он старше меня по званию, сэр. Я не могу ему приказать.
— Придумайте какой-нибудь повод. Приведите его сюда побыстрее и не упоминайте о наших... делах.
— Слушаюсь, сэр. — Тоброк приостановился в раздумье. Набрал номер на своем мобильнике. — Двигательный отсек, это главный старшина корабельной полиции.
— Что там у тебя? — Ответ звучал почти по-приятельски.
— Командир, я тут задержал одну из ваших девочек, которая шарила в пассажирской каюте. Она очень не хочет, чтобы я поднимал шум. Я подумал, что, возможно, вы...
— Сейчас буду. — Раздался щелчок.
— Великолепно, мистер Тоброк. Вы получите поощрение.
Он зарделся от удовольствия.
Вскоре послышался топот ног. Дверь распахнулась.
— Где она? — Вошел широкоплечий человек с деревенским лицом. Моих галунов он не заметил.
Тоброк беспомощно взглянул на меня. Я окликнул начальника двигательного отсека, представился, приказал ему прочитать судовой журнал. Когда он это сделал, я спросил:
— Ну, что?
— Что вы имеете в виду, сэр?
— Вы признаете мои полномочия?
Он на секунду в раздумье сдвинул брови:
— Конечно. Тоброк покраснел.
— Кажется, я знал вашего отца.
Румяное лицо главного моториста расплылось в улыбке:
— Да, сэр. Я вырос под рассказы о тех временах. Всегда надеялся встретить вас.
— Отец жив?
— Судя по последнему письму. Он на пенсии и живет на Веге. У него новая жена.
— Прелестно. — Мы провели вместе много вечеров под шум его древних дымящих двигателей.
— Сэр, это связано с «зелеными»?
— Нет, это связано с государственной изменой. — Я тут же пожалел о своем резком тоне. — А что вы имеете в виду под «зелеными»?
— Капитан говорил нам, что Флот призван положить конец мятежу «зеленых». Что вы распустили Генеральную Ассамблею, потому что позволили фанатикам вовлечь вас в их секту.
— И вы ему поверили?
— Как вы могли такое подумать? Конечно, нет — после рассказов отца. — Он усмехнулся. — Но я не мог сказать об этом капитану.
— Послушайте, Стангер контролирует капитанский мостик, и я не представляю, как его оттуда выбить. Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы он мог управлять двигателями корабля. И надо отключить подачу энергии к лазерам.
— С двигателями нет проблем. Я просто не буду выполнять его распоряжения. С лазерами же дело обстоит иначе. Я переключу питающие шины. Но он, конечно, тут же об этом узнает. Предохранители отсоединить невозможно.
Я задумался.
— С мостика его не выманить. — Я посмотрел на часы. — У нас в запасе только час.
— А что будет после, сэр? — спросил Тоброк. Можно ли было ему доверять? Я заколебался. А почему нет, если он уже признал мои полномочия? И хитростью вызвал начальника двигательного отсека. Что касается Макэндрюса, то он являлся сыном своего отца, и этим было все сказано.
— Прибудут подкрепления.
— Морские пехотинцы? — Глаза Тоброка расширились.
— К сожалению, нет.
Я поклялся, что ни один вооруженный человек на корабль не проникнет. Одну клятву я уже когда-то умышленно нарушил. И воспоминание об этом все еще не давало мне покоя. И ничто в мире Господнем не могло заставить меня пойти на это еще раз.
— Нам нужен отсек связи.
— Я могу позвонить дежурному офицеру связи, — неуверенно проговорил Тоброк. — Но он не может покинуть свой пост.
— Какой уровень?
— Третий, сэр.
Мне туда дорога закрыта, если только я не хочу передвигаться ползком. Земное тяготение мне не выдержать.
— Для меня он недоступен. — И вдруг меня озарило. — Моторист, а у вас есть гравитроны?
— Не сами по себе, каждый из них находится в центре создаваемого им поля. Но пульт управления — да. — Он нахмурился. — В общем, они у меня есть, но я не могу ими оперировать, если на капитанском мостике не будут отключены предохранители.
— Хорошо. Моторист, возвращайтесь в свой двигательный отсек. Будьте наготове и ждите моих приказов. Надежно закройте люки, выходящие в коридор.
— Слушаюсь, сэр, — отчеканил он.
— Я и не рассчитываю, что у вас есть оружие. Макэндрюс приостановился в дверном проеме:
— Нет, сэр.
— Тогда нам понадобится режущий инструмент для проникновения на оружейный склад.
— Нет проблем. Я пришлю пару самых надежных ребят. — Он отдал честь и ушел.
Я повернулся к Тоброку:
— Сколько у вас человек, которым можно доверять?
— В этом деле, сэр? Дайте мне подумать... Двое или трое в лучшем случае. Остальные могут... колебаться.
— Вызовите тех, что понадежнее. Прикажите им ждать у входа на оружейный склад. — Когда он отдал распоряжения, я спросил: — Я и не надеюсь, что у вас есть кресло на колесиках?
— В лазарете, думаю, есть.
— Доставьте его сюда.
В ожидании Тоброка я сел к приборной доске. С креслом можно рискнуть опуститься на третий уровень. Если мы овладеем отсеком связи, у нас появится шанс.
Дверь открылась.
— Вы нашли... — начал было я.
— Кто вы? — вошел неряшливо одетый член экипажа.
— Смирно!
— Вы не с нашего корабля.
Он сделал резкий выпад, который сбросил меня со стула. Падая, я дотронулся до него наконечником станнера. Незнакомец вмиг вырубился.
Перед глазами у меня вспыхнул яркий белый свет, казалось, от боли я вот-вот разорвусь пополам. Я лежал и стонал.
— Есть кресло на коле... Господи! — Тоброк опустился рядом со мной на колени. — Что случилось?
— Я упал.
— Он, что?.. — Старшина взглянул на лежащее тело. Если он дотронется до меня без разрешения, это будет преступлением, караемым смертной казнью. Ни одному члену экипажа не разрешается прикасаться к капитану.
— Нет. — Я протянул ему руку, разрешая мне помочь. — Не могли бы вы...
Он осторожно усадил меня в кресло на колесиках:
— А теперь куда, сэр?
— Заприте его. Потом двинемся в отсек связи, и побыстрее. — Я сжал мои трости, тяжелые, дюралюминиевые, бесполезные. Тоброк протащил потерявшего сознание человека через дверь и дальше, в помещение для арестованных.
Оставаясь настороже, быстро поглядывая по сторонам, я проследовал за ним через полкоридора к лифту. Дверцы открылись. В лифте стояли двое пассажиров, занятых своим разговором, они не обратили на нас внимания. У меня возникло подозрение, что они вообще не различают воинских знаков отличия.
По мере спуска на третий уровень мы почувствовали увеличение своего веса. Даже сидя в кресле, я ощутил, что давление стало для меня невыносимым. Мое лицо сделалось бледным и одутловатым.
Я сидел, весь сжавшись, в кресле, которое катил Тоброк. По мягкому ковру двигаться было легче, но я все равно вцепился в подлокотники так, будто от этого зависела моя жизнь.
У входа в отсек связи стояли два мрачных матроса с полицейскими дубинками. Тоброк представил их и быстро объяснил им ситуацию. Затем постучал в дверь отсека связи.
— Внимание! — проорал Тоброк так громко, что от его крика могли бы остановиться стрелки на часах.
Учитывая состояние необъявленной войны на корабле, я ожидал, что отсек связи будет заполнен. Так и оказалось. Пять человек сидели у своих мониторов, наблюдая за движением станции и следя за многочисленными датчиками корабля.
— Мистер Тоброк, расскажите им новости. — Он кратко изложил последние события. Я дал возможность всем присутствующим ознакомиться с судовым журналом, чтобы они убедились в обоснованности наших притязаний. — Кто из вас ответственный дежурный?
Тишина.
— Мистер Тоброк, посадите старшего дежурного офицера на гауптвахту. За нарушение субординации.
— Полагаю, это я, сэр. Простите. — Офицер пронзил меня взглядом, пальцы его судорожно сжимались и разжимались. — Специалист связи Паннер.
— Очень хорошо. Приказание отменяется, мистер Тоброк. Мистер Паннер, с этого момента игнорируйте все распоряжения с капитанского мостика. Подтвердите.
— Приказ получен и принят к исполнению, сэр. Игнорировать капитанский мостик. — Он весь вспотел. — А что, если капитан...
— Бывший капитан.
— Да, сэр. — Он замолчал, словно проглотил язык.
— Отсоедините капитанский мостик. Я не хочу, чтобы у них была связь с околоземной станцией или Землей.
— Слушаюсь, сэр, но я не могу этого сделать. — Он облизал пересохшие губы. — Мостик невозможно отключить. Капитан может звонить куда угодно, а также прослушивать любое сообщение из нашего отсека.
— А как насчет других узлов корабля? — Боюсь, ответ был мне известен.
— Капитанский мостик и двигательный отсек могут устанавливать связь с кем угодно. Может, при полном обесточивании их и можно было бы отключить, но я в этом не уверен.
— Отлично. Переключите поступающие звонки на ваши громкоговорители.
Он застучал по клавишам. Послышался писк, и по случайности началось чтение инструкции из службы слежения околоземной станции.
Мы ждали. Было без десяти двенадцать ночи. Казалось, время остановилось.
Прошло двадцать минут, и послышался знакомый мне голос:
«"Галактика", это шаттл Генсека Сифорта». — Это был мой шаттл. Раньше был.
Ответил капитан Стангер. Голос его был предельно холодным:
«Идентифицируйте себя».
«Пшют Уолтер Ван Пэр. Шаттл Военно-Космической Академии Т-455».
«Так вот где прячется этот сукин сын! Кто с вами?»
Ван Пэр ответил:
«Сэр, на борту больше никого. Даю вам клятву».
Хорошо. Сказано именно так, как мы репетировали.
«Отлично. Приближайтесь к стыковочному узлу уровня 4. Он повернется к вам».
Стангер стремился избежать любого риска. Ближайший стыковочный узел на втором уровне, которым я воспользовался, предназначался для грузовых кораблей, и там была возможность непосредственного соединения воздушных шлюзов. Но капитан не хотел, чтобы подозрительное судно пристыковывалось вплотную к его «Галактике».
Мы наблюдали на нашем экране, как Ван Пэр маневрировал и приближался ближе и ближе.
— Сколько у него человек на борту? — прошептал Тоброк.
— Никого. Он дал клятву от моего имени. Главный старшина пристально на меня посмотрел. Ван Пэр остановил шаттл в нескольких метрах от шлюза. «Пошлите Сифорта через стыковочный узел уровня 4.
Предупреждаем, мы держим вас на прицеле. Лазерный отсек, приготовьтесь открыть огонь».
Почему я занял отсек связи, а не лазерный? Я почувствовал, что покрываюсь липким потом под чужой мне униформой.
Раздался щелчок.
«Мистер Тоброк, свяжитесь с капитанским мостиком».
Мы со старшиной обменялись взглядами. Я кивнул.
Он набрал номер на своем мобильнике:
— Главный старшина корабельной полиции Тоброк докладывает, сэр.
«Возьмите отделение матросов и пойдите к стыковочному узлу уровня 4. Если Сифорт будет один, впустите его. В противном случае защищайте стыковочный узел и доложите мне по радиосвязи».
Я кивнул.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Тоброк. Я приподнялся:
— Мистер Паннер, закройте наглухо двери, открывайте только мне или главному старшине корабельной полиции. Тоброк, доставьте меня к стыковочному узлу четвертого уровня. Возьмите своих людей.
Он толчком открыл дверь. У нее стоял гардемарин, готовый постучать. Он скользнул взглядом мимо Тоброка:
— Генсек? Здесь? — Голос его был полон недоумения.
— Возьмите его! — крикнул я.
Тот мгновенно развернулся и побежал прочь. Один из подчиненных Тоброка бросился в погоню, но оказалось уже поздно.
— Вперед! — Положив трости себе на колени, я взялся крутить колеса. — Уровень 4! Быстрее!
Мы понеслись по коридору через толпу испуганных пассажиров.
Лифт был на четверть круга дальше лестницы. Слишком далеко.
— Отнесите меня! Времени нет! — Сначала ко мне решился прикоснуться лишь Тоброк. — Проклятье, поднимите меня. Вверх по лестнице! Вы, возьмите кресло. Господи Иисусе, только не трясите! — Прости, Господи, но они так меня тряхнули.
Завыли сирены. Корабельная связь разнесла голос Стангера:
«Отразить внешнюю атаку из стыковочного узла уровня 4! Пассажирам разойтись по каютам!»
На выходе с лестницы меня опустили в кресло. Мы бросились к стыковочному узлу. Тоброк, тяжело дыша, спросил:
— В чем дело, сэр? Кто хочет попасть к нам на борт?
— Мое подкрепление. — Всего шестеро, но если Господу Богу будет угодно, этого хватит. Я уже занял отсеки связи и двигательный, лишил Стангера возможности взорвать корабль. И за меня был главный старшина корабельной полиции.
— А если их не будет на шаттле, то как...
На стометровом канате, тянущемся от кормы шаттла. Вполне достаточно, чтобы короткое включение двигателей их не поджарило. И достаточно близко к кораблю, чтобы быстро в него проникнуть. Ван Пэр так искусно подвел шаттл, что он повис совсем рядом с корпусом, не касаясь его.
Они были за шаттлом, а не на борту. Ни Ван Пэр, ни я не лгали.
Объяснять что-то времени не было:
— Положитесь на меня.
«Экипаж корабля, внимание! — разносился по коридорам голос Стангера. — Главный старшина корабельной полиции вступил в сговор с противником. Арестуйте его. Мистер Тоброк освобожден от .занимаемой должности. Спик, Уилкинс, Тарнье, на оружейный склад, быстро!»
Стангер среагировал с похвальной быстротой. Короткого доклада гардемарина ему хватило, чтобы собраться с мыслями и мобилизовать верных ему людей для обороны.
"Мы притормозили у стыковочного узла, прибыв туда первыми. Я заглянул в иллюминатор, и увидел две фигуры в скафандрах. Потом третью. Внешний люк был широко открыт, и в таком положении его удерживала металлическая стойка.
Скорее. Я застучал по подлокотникам кресла.
— Сэр, команда отмены!
Я взглянул на панель: мигала команда отмены с мостика. Будь проклят этот Стангер! Это означало, что моя команда не сможет открыть внутренний люк. И мы тоже, из коридора. Как же...
— Что это там?
— Шкафчик для скафандров. Бесполезно. Надо пораскинуть мозгами. Ага...
— Тоброк, начальник двигательного отсека оставил у тебя в каюте режущий инструмент. Давай его сюда. Быстро.
— Взломать шлюз? — скептически спросил тот. Члену экипажа не так-то легко решиться причинить вред кораблю.
— Вперед!!
У меня были оба станнера. Я отдал их подчиненным Тоброка.
— Дайте мне вашу несчастную дубинку! — Испуганный матрос бросил свою палку мне на колени. Толку от нее мало, но лучше это, чем ничего.
— Смотрите! — Дальше по коридору группа матросов «Галактики» готовилась напасть на нас.
Я отдал приказ своей команде:
— Атакуйте их!
Два помощника Тоброка кинулись вперед и, держа станнеры двумя руками, на бегу прицеливались. Они стреляли низко над поверхностью ковра. Среди атакующих возникло замешательство. Один повернулся и бросился бежать. Остальные вдруг тоже припустили наутек.
— Назад! Быстро, к шлюзу! — Каким-то образом мои воины услышали меня, несмотря на изрядный выброс адреналина. Они вернулись назад.
Шлюз был полон. Четыре человека. Пять. Я поймал взгляд Дерека. Кого не хватало? Где этот проклятый Тоброк с его инструментом?
Топот ног бегущего человека. Главстаршина рысью вылетел из-за поворота, держа в руках тяжелый резак. Лицо его раскраснелось от напряжения — надо было мне послать все же двоих.
— Проверьте дальний трап, — рявкнул я. — Крикните, если они начнут атаковать. — Но всего этого было недостаточно. Нападавшие могли спуститься и на лифте.
Тоброк бросил инструмент к моим ногам и прислонился к люку, тяжело дыша.
— Давайте за дело! — крикнул я.
Он со своим помощником взялись за инструмент. Щелчок. Затем другой, и показалось пламя.
За поворотом коридора послышались голоса. Я протянул дубинку Тоброку:
— Возьми своих людей и отбей атаку. — Я посмотрел вдоль коридора. — Используйте пожарные шланги!
Стангер мог снизить давление воды, но у нас еще было время. Особенно если он сначала станет отдавать команды через двигательный отсек, который был под нашим контролем.
Я взял резак. Потом постучал по иллюминатору шлюза. «Господи, скорее!» В стыковочном узле было шестеро. Потом их странным образом оказалось семеро. Дерек высвободил палку, которая служила упором. Внешний люк закрылся. Дерек закрепил его, закрутив прижимную задвижку.
Пока давление в шлюзе нарастало, я начал резать. Мне надо было рассечь винтовые упоры, которые держали люк; по команде с капитанского мостика панель управления в самом шлюзе отключили. Упоры были расположены посередине люка. Сидя в кресле, я начал вырезать отверстие в алюминиевом сплаве, прибор при этом лежал у меня на коленях. Мои трости тоже пригодились: я упирался ими в палубу.
С восточной стороны донеслись яростные крики. Это струя высокого давления из пожарного шланга Тоброка нашла цель. Немного жаль было новый ковер. Я вновь занялся своим делом. Алюминий накалялся и прогибался. Я оторвал ноги от пола.
— Скорее, капитан!
Я выругался. На западе человек Тоброка положил в карман свой станнер и разворачивал второй пожарный шланг. Хорошо придумал. Ледяной водой он уложит больше противников, чем станнером, которым нужно было едва ли не касаться цели.
Я наполовину разрезал один из двух упоров. Стангер мог в любой момент снизить давление воды.
Вскрик. Я поднял голову. Дальний лазерный выстрел пришелся в верхний шпангоут коридора. Шпангоут задымился. С пожарными шлангами против лазеров много не навоюешь. Тоброк отступил за поворот, ближе ко мне.
Первый упор был перерублен. Я принялся за второй. На полную ли мощность включен мой резак? Почему я не взял свой собственный инструмент? Или лазеры? А лучше атомную бомбу?
Второй упор мучительно медленно накалился и начал разделяться.
— Скорее, сэр! Быстрее! — Тоброк был уже совсем недалеко, отступая под огнем лазера. Пожарный шланг пока оставался тугим от напора воды. Только один поворот коридора защищал Тоброка, и отступать ему было больше некуда. Один удачный выстрел и он превратится во вздувшийся труп.
Половина упора разрезана. Две трети.
Я твердо держал резак, иногда рискуя взглянуть направо-налево. На западе человек Тоброка стоял со шлангом наготове. На востоке ковер был мокрым, в потолок ударяли тугие струи воды.
За поворотом коридора появился гардемарин в аккуратной и сухой униформе. Он начал хладнокровно целиться из лазерного пистолета. Я нагнулся. Тоброк с яростным криком рванулся вперед, со шлангом в руках. Выстрел взвизгнул о шпангоут справа от него. Тоброк бросился на гардемарина, волоча за собой шланг. Гардемарин снова начал целиться. Струя воды ударила ему в грудь, бросив на шпангоут. Упавший лазер продолжал стрелять. Гардемарин карабкался к нему.
Послышались удары в люк. Я поднял голову. «Боже, Сифорт, ты идиот!» Упор был разрезан, а я все еще направлял на него пламя. Я выключил резак и ударил по крышке люка в тот момент, когда кто-то ударил по нему из шлюза.
Дымящийся люк со скрипом открылся. Из шлюза начали вылезать люди в наполовину расстегнутых скафандрах. Арлина. Филип. Бевин. Остальные были в шлемах.
Я бросил в сторону резак, взялся за трости.
— Тоброк! И вы, ребята! — Я бешено замахал им руками.
Старшина бросил свой шланг, и тот дико забился на полу, словно выброшенная на берег рыбина. Тоброк помчался по коридору к нам.
— Туда! — показал я на запад, в сторону, противоположную от вооруженных лазерами противников.
Кто-то подхватил мое кресло. Я покрепче схватился за подлокотники.
Топот ног, тяжелое дыхание. Мы с шумом шли по коридору. Джаред снял тяжелый шлем.
Позади нас раздались крики.
— Быстрее! — Я старательно крутил колеса. Где же, будь она проклята, эта лестница?
Три человека выскочили из каюты, угрожающе размахивая дубинками. Дерек рыбкой нырнул под одного. Джаред изо всей силы швырнул свой шлем — он угодил прямо в лоб другому противнику и повалил его на землю. Мы продолжили путь.
Впереди была лестница. Когда мы приблизились, с дюжину матросов начали подниматься нам навстречу с третьего уровня.
Мы оказались в ловушке. Кто-то потянул мое кресло назад. Меня качнуло вперед, чья-то рука схватила меня за воротник и прижала к креслу.
— Сюда! — Тоброк бросился туда, откуда мы только что пришли. — Быстро! — Но там нас ждали лазеры и смерть. — Скорее, сэр!
У нас не оставалось выбора. Мы все как один последовали за старшиной. В двадцати шагах от лестницы Тоброк нырнул в боковой проем. Это был лифт.
Тоброк нажал кнопку вызова.
Дверцы разошлись в стороны. Мы вошли. Нас было слишком много. Я посадил кого-то себе на колени. Бевин. Дерек, Ансельм и Джаред ввалились в лифт, как бесшабашные школяры в электромобиль.
— Куда?
— На второй уровень, — прохрипел я. Мне надо было во что бы то ни стало попасть туда, где не было земного тяготения.
— Вон они! — Наши преследователи бросились к лифту.
Кто-то нажал на клавишу. Дверь начала закрываться. Мелькнули искры электрошокера. Дерек вскрикнул. Я ждал, что неумолимый лазерный выстрел покончит со всеми нами. Но ничего не произошло.
Двери закрылись. Мы стали подниматься вверх.
— Бевин, поддержи меня. — Спину у меня разламывало на части. — Тоброк, куда мы?
— В мою каюту.
— Они знают, что ты примкнул к нам.
— Тогда в обеденный зал. На запад.
Я вспомнил, что там имелось несколько выходов, и идти туда было не лучше и не хуже, чем куда-то еще.
Сила тяжести уменьшилась. Мы попали в зону сниженной гравитации.
Дверцы лифта раскрылись. Я ждал ударов дубинок, лазерных выстрелов...
Ничего.
— Отправь лифт вниз, на шестой уровень. — Это могло сбить с толку наших преследователей.
— Быстро! — Тоброк повел нас по коридору вдоль пассажирских кают, спортивных залов, помещений для экипажа. Наконец добрались до дверей в обеденный зал.
Мы вошли. Перед нами раскинулся оазис спокойствия. Изящный хрусталь на столах. Обтянутые плюшем кресла.
— На кухню, сэр. Из нее есть выходы в коридор.
— Вперед.
Через несколько секунд мы были на месте. После полуночи на кухне никого не оставалось. Тоброк щелкнул выключателем. При мерцающем свете аварийных лампочек мы спрятались за рядом холодильников.
— Кто-нибудь ранен?
— Нет, сэр, — сказал Бевин.
— Я нет. — Ансельм. Я осмотрелся:
— Отлично, все здесь... Боже, а что ты, черт подери, здесь делаешь?
Майкл смущенно поежился.
— Я взял его, — спокойно промолвил Дерек.
— Зачем?
— Потому что он твой сын.
— Я же говорил тебе...
— Он твой сын. Разве нет?
— Да. — Именно поэтому я хотел, чтобы он был в безопасности.
— А Филипу ты разрешил.
Не мог не разрешить. В свои двадцать четыре года он мне уже не подчинялся. Майклу никогда не подняться до его уровня.
Я осторожно сказал:
— Ты прав. Майкл, прошу прощения. Не надо было тебе этого запрещать.
Его глаза заблестели.
— Ник, нам нужны пистолеты, — подошла Арлина, точно готовая к прыжку тигрица.
— Я не смог до них добраться. — Я чувствовал себя болваном. — Все, что у нас есть, это два станнера.
— И ножи. — Дерек показал на кухонный инструмент.
— Пожарные топоры, если на то пошло, — сказал Филип.
— Сэр, это мои товарищи, — сказал Тоброк. Я готов защищать вас, но не просите меня послать моих друзей в бой с пожарными топорами.
— Понимаю. — Я уже выслушал гораздо больше мнений, чем этого требовали приличия.
Пока они приходили в себя, я размышлял, как придать моему войску должный вид.
Филип говорил мало. Когда мы так и не нашли, что делать дальше, он опустился на колени рядом с моим креслом:
— В двигательном отсеке много инструмента. Мы можем там вооружиться.
— Некогда заниматься изготовлением оружия.
— Там есть гаечные ключи. Металл для дубинок. Кислота. Масло для зажигательных бомб. — Его голос был таким спокойным, что никак не вязался с истинным смыслом слов, зовущих к кровопролитию.
— Сынок, мы вовсе не стремимся устроить здесь кровавую баню. — Я хотел завладеть кораблем, а не перебить его команду.
— Будь у нас лазеры, мы бы ими воспользовались.
— Правда.
Я с большой осторожностью поднялся с кресла, довольный пониженной гравитацией. Мою спину пронзали выстрелы боли, но я все чувствовал и мог двигать ногами. Пользуясь тростями, мог ходить. Все, что нам было нужно, — это прорваться на капитанский мостик. Или на оружейный склад, если Стангер оставил там какое-то оружие.
— Наша цель — Стангер. Задержим его, и сопротивление будет подавлено.
— Вовсе не обязательно, сэр. Всем, кто его поддерживал, угрожает виселица. Они впадут в отчаяние.
— Только если узнают, что я сместил его с должности.
— Сделай объявление по всему кораблю, — предложила Арлина. — Пусть все это узнают, вбей клин между ними.
— Для этого нам нужен отсек связи, — сказал Дерек.
— Нет. Достаточно мобильника. — Я осмотрелся. — Отсек связи переключит нас на общекорабельную сеть.
— Погодите, сэр, — вступил в разговор Тоброк. — Если мы позвоним, спецы из отсека связи тотчас же определят наше местонахождение.
Да, но они признали мое командование «Галактикой». Переметнутся ли они снова на сторону Стангера? На карту были поставлены жизни Филипа и Арлины. И Майкла.
— А где Джаред? — резко спросил Филип.
— Только что был здесь. — Ансельм начал осматриваться по сторонам.
— Найди его. — Филип скользнул к дверям в обеденный зал.
— Оставайся на кухне! — крикнул я. Опираясь на трости, я заковылял по палубе. — Если хоть один из них войдет и увидит...
— Я должен его найти.
— Ищи, раз должен. — Мой голос был ледяным.
— Папа...
— Сейчас же!
— Но я... — Он потупился. — Да, сэр.
Джаред не представлял ценности. Как и все мы.
— Мистер Тоброк, пошлите человека...
«Сифорт, это капитан. — Голос его был жестким. — Мы уничтожили ваш шаттл. С корабля вам не выйти. Сложите оружие и сдавайтесь».
— Какое оружие? — хмыкнула Арлина.
— Несет всякий бред.
«Если вы откажетесь, мы будем просматривать отсек за отсеком. Моим людям приказано вести огонь на поражение. Позвоните на капитанский мостик и дайте знать, что вы сдаетесь».
Я подождал, но больше ничего сказано не было.
— А теперь что? — Я стал озираться по сторонам.
— Сделай свое заявление, — сказала Арлина. — Пока он не бросил на нас своих людей.
— Тоброк, пошли в отсек связи человека со станнером. Если он будет за ними присматривать, они не решатся на предательство.
Снаружи послышались голоса. Я приложил палец к губам.
— Станнер! — произнесла Арлина одними губами и заняла позицию у дверей.
Не успели мы оказаться на борту — и нам уже вот-вот придет конец. Безнадежное, короткое сопротивление, и мы будем повержены. Я соскользнул со своего кресла, оперся на одну трость и зажал в руке полицейскую дубинку.
«Идите сюда, вы, ублюдки».
— Шагай, черт тебя возьми! — Через порог, споткнувшись, перелетел гардемарин. Руки у него были подняты, а на губах играла презрительная усмешка. За ним последовал матрос. Потом другой. Сзади шел Джаред, держа наизготовку лазер.
— Присмотрите за ними, сэр. — Он осторожно протянул лазер Дереку.
Филип бросился через кухню. Он ударил ладонью Джареда, а потом крепко обнял его:
— Ты, идиот. Болван.
Дерек с улыбкой смотрел на матросов:
— Дышите спокойно. Расслабьтесь. — Те стояли неподвижно.
Я обрел наконец голос:
— Джаред, господи, как же ты смог...
Из-за плеча Филипа его ответ прозвучал приглушенно:
— Вам же нужно было оружие.
— Где... как...
— Я воспользовался боковым выходом.
— Они могли запросто тебя убить.
— Я это понимал... — Он поднял голову и потихоньку высвободился из объятий моего сына. — Сколько пассажиров на борту? Две тысячи? А ребята здесь совсем недавно. Никто меня не знает. Так что я был просто испуганным пассажиром, ищущим помощи. Они оказались рядом с моей каютой, пришли быстро. «Номер каюты?» «Не помню, но вроде...» — И он показал рукой, как вырвал у матроса оружие. — Я не знал, что делать, и привел их сюда.
Я повернулся к гардемарину:
— Ты! Мы же виделись раньше.
— Эдвин Спик.
— На каком уровне вы были? Что вам приказано делать?
— Эдвин Спик, гардемарин. Идентификационный номер 76L542...
— Отвечай!
— Эдвин Спик. — У него язык заплетался от ненависти. — Этот гад просил помощи! Мы помогали ему, а он на нас напал! — Такое вероломство его ошеломило. — Ты, проклятый...
Я погрозил ему пальцем. Всему есть предел. Он скрестил руки на груди:
— Больше вы от меня ничего не добьетесь.
— Я — Ник Сифорт. Я отстранил от должности вашего капитана и назначил себя.
— Меня это не волнует.
«Ну что за гардемаринов стала посылать во Флот Академия?!»
— А ты подумай, парень. От этого зависит твоя жизнь.
— Вы меня застрелите? — Презрительные нотки в его — голосе стали слабеть.
— Адмиралтейство тебя повесит. Я капитан «Галактики», и ты должен повиноваться моим приказам.
— Докажите.
Я осмотрелся в поисках приборной доски.
— Это записано в судовом журнале.
— Покажите...
— Сэр, мы теряем время, — сказал Дерек.
— Тоброк, возьмите своих людей и постарайтесь попасть в отсек связи. Оставьте там одного человека, чтобы связисты не могли сообщить Стангеру наше местонахождение. Позвоните сюда. — Я собирался объявить о своем вхождении в должность всему кораблю.
— Слушаюсь, сэр. А эти двое? — Он показал на матросов.
Проблема. Я не мог посадить под арест нескольких человек, для этого просто не было подходящего помещения. Причем следовало запереть их там, откуда их не освободил бы сразу после нашего ухода Стангер.
Корабль был слишком большим, и при команде в восемьсот человек на стороне бывшего капитана было гораздо больше людей, чем на нашей. Я старался что-то придумать.
— Арлина! — невозмутимо произнес я.
Она приложила станнер к груди одного матроса. Он тут же упал, выкатив глаза. Она шагнула ко второму и вырубила его, прежде чем он успел возразить.
— Вы, ублюдки! — Гардемарин сжал кулаки.
— Два наряда... Четыре.
— Вы не вправе отдавать мне приказы...
— Пять. Он умолк.
— Нам нужно пробраться на оружейный склад, — сказал я, — если только Стангер не опустошил его. — Но этот склад, как и капитанский мостик, был защищен не хуже крепости. Разрезать его бронированные двери было непростой задачей. — Я оставил резак у стыковочного узла.
— Теперь это территория Стангера.
— Несомненно. — Я нуждался в помощи. И со злостью посмотрел на гардемарина: — Приятель, где ближайшая приборная доска?
— Не обязан вам это говорить. Капитан...
— Дерек, застрели его. С меня хватит.
— Нет! — завопил гардемарин с неподдельным ужасом.
Дерек послушно нацелил лазер ему между глаз. Я ждал, когда мальчишка поймет, что спастись еще можно.
— Пожалуйста, сэр!
— Ты будешь делать, что я скажу?
— Да! — Пальцы гардемарина непроизвольно пробежались по волосам. Рука у него тряслась.
— Отправляйся на гауптвахту. Она находится через несколько отсеков за поворотом. Сядь к приборной доске и вызови этот проклятый судовой журнал!
— Ник, он перебежит к Стангеру! — сказала Арлина.
— Нет, не перебежит. Пока не посмотрит. Решите, кто на самом деле для вас капитан, мистер Спик. Если это я, введите в журнал приказ о нарядах, которые я вам дал. И быстро назад. — Я свирепо на него посмотрел. — Ну?
— Слушаюсь, сэр.
— Не отпускай его! Мы все рискуем.
— Все будет в порядке, дорогая. — Хотя паренек мог этого не понимать, но он признал меня своим командиром, промолчав, когда я давал ему наряды.
Мальчишка выскользнул с кухни.
Стангера долго не было слышно. Что он замышляет? Не повернет ли он свой гнев на Землю, взяв всю планету в заложники?
— Нам нужен лазерный отсек. Дерек проверил свой пистолет:
— Вроде достаточно зарядов, чтобы прожечь люк. Но если они ждут внутри...
Начнется перестрелка, и одному Богу известно, сколько при этом человек погибнет.
— Нам нужно еще оружие.
— Я выйду, как только что Джаред, — подал голос Фити. — Пусть мама с Дереком спрячутся в каюте, а я приведу матросов в засаду.
— Тебя слишком хорошо знают. — Лицо моего сына часто появлялось на экранах голографовизоров.
— Не так уж и хорошо...
— Я пойду, — сказал Майкл.
— Ни в коем случае.
— А кого еще вы можете послать? Кадетов в их униформе сразу разоблачат. Джаред уже там был. Мистера Кэрра? Он тоже примелькался на экранах. А я всего лишь мальчишка — кто будет меня бояться?
— Майкл... — Если я встречу Алекса пред лицом Господа Бога и должен буду объяснить, как послал его сына на верную гибель...
— Пожалуйста, па. Посмотри! — Майкл взволнованно запрыгал: — Идут люди с пистолетами и станнерами. — Он изобразил их. — Я выхожу из каюты и...
Я посмотрел на Арлину. Та пожала плечами:
— Это может сработать.
— Я не хочу, чтобы с ним что-либо случилось.
— Пожалуйста! Позволь мне быть храбрым! Пока я колебался, Арлина предложила:
— Скажи им, что ты из каюты 2-16. Проведи через спортивный зал, а мы будем там. Сейчас у нас только один пистолет. Я могу взять на себя четверых, даже пятерых, если мы застанем их врасплох. Только не приводи к нам войско из пятнадцати человек.
— Не буду, мэм.
— Если их окажется слишком много, подойди к ним и спроси, безопасно ли находиться вне каюты. Они тебе скажут, чтобы ты убирался ко всем чертям. Дерек, пошли. Ник, займись объявлением. Ты знаешь, где мы будем.
Понимая, что совершаю непростительную глупость, я все-таки позволил им уйти.
Мне оставалось только ждать, и я стал обдумывать план дальнейших действий. В первую очередь — сделать объявление. Потом лазерный отсек. Надо было как-то обезвредить лазерный отсек, даже если бы для этого пришлось расколотить в труху приборные панели. Если я захвачу весь корабль, у Стангера останется лишь капитанский мостик. Он не сможет никуда перелететь на «Галактике», начальник двигательного отсека Макэндрюс ему не позволит. При необходимости я могу просто уморить бывшего капитана голодом.
Я, прихрамывая, ходил взад-вперед по кухне.
— Тоброк должен вот-вот позвонить.
— Если только он не нарвался на патруль, — сказал Фити.
— Может, рискнуть и позвонить в отсек связи?
— Нет. Подождем.
Надо было послать Тоброка в лазерный отсек, как только я оказался на борту корабля. Даже если бы ничего из этого не вышло, у меня бы осталось время, чтобы заняться остальным. Но главстаршина начал оспаривать законность моих полномочий, к тому же надо было попасть в отсек связи, потом — взломать люк стыковочного узла, а еще... Я вздохнул.
Вдали послышались выстрелы. Затем крик.
Я сел. Нервы мои после всего происшедшего были натянуты как струна.
Шаги. В обеденном зале.
Фити выхватил свой станнер и занял позицию у самой двери. Он пригнулся. У Ансельма был нож, у Бевина — стальная сковородка на длинной ручке. Они встали рядом с моим креслом.
— Ники, это мы, — сказала Арлина.
Я вдохнул — до этого не замечал, что не дышу.
Дверь распахнулась. Супруга бросила свою добычу на стол: три пистолета да безобразную лазерную винтовку, хотя и более приятного вида, чем пистолеты. Дерек, шедший за ней, поставил свой лазер на предохранитель.
— А где Майкл? — прохрипел я.
— Снаружи. Лучше тебе к нему пройти.
О господи боже мой! Его ранило! Я оперся на свои трости и почти взлетел при столь малой гравитации.
Через боковой служебный выход я прошел в роскошный обеденный зал.
Майкл стоял спиной ко мне, прислонившись к колонне и всхлипывая.
— В чем дело, сынок?
Его плечи тряслись от безмолвных рыданий. Я поставил в стороне трость и положил руку ему на плечо:
— Расскажи мне все.
— Видите, что вышло... — Весь красный от обиды, он повернулся ко мне, и при этом стало видно, что штаны у него мокрые. — Как... как какой-то... — Он снова заплакал. — Я хотел быть смелым, как папа, а теперь...
Я с облегчением вздохнул.
— И всего-то? — Я прижал его голову к своей груди. — Должно быть, ты ужасно напуган.
— Этот гардемарин, Спик... Он увидел меня, и я подумал, что он расскажет им, и тогда миссис Сифорт, она...
Это было бы жестоко.
— Я не могу туда пойти, — продолжил он. — Не могу позволить, чтобы они увидели.
— Я расскажу тебе один секрет. — Я взял его за подбородок и поднял. — Такое однажды случилось и со мной.
Враждебное существо тогда проникло через пробоину в «Телстаре» и приблизилось ко мне вплотную. «Взорви, Вакс. Взорви корабль». Я поежился.
— Вы только сейчас так говорите, — всхлипнул мальчик, и его лицо исказилось страданием. — Я хочу умереть.
— Со мной, правда, так было. Я и в самом деле описался. А почему ты решил, что у тебя иммунитет от страха?
— И вы, и мистер Кэрр — вы такие смелые. Ничего не боитесь...
— О, сынок. Быть смелым не значит жить без страха. Смелый тот, кто делает что-то, несмотря на страх.
Казалось, это наконец его успокоило. Прильнув ко мне, как младенец, он позволил мне ввести себя на кухню.
Я пребывал в отчаянии. Мы точно потеряли Тоброка и его людей. Гардемарин Спик не возвращался. Стангер мог прийти за нами в любой момент. Я не решался позвонить в отсек связи, это бы обнаружило нашу позицию. Лазерный отсек был на первом уровне. Капитан наверняка надежно охранял лестницы. Если даже каким-то чудом ни Спик, ни Тоброк не открыли ему наше местонахождение, он, очевидно, узнал об исчезновении патруля на втором уровне.
— Я вхожу, — послышался голос из обеденного зала.
— Господи Иисусе! — Я попытался подняться на ноги и не смог из-за пронзившей меня горячей боли.
— Не стреляйте. — Гардемарин Спик просунул голову через приоткрытую дверь.
Арлина схватила его за воротник и швырнула к холодильнику.
— Ты где был? — Она ударила его так, что у бедняги громко скрипнули зубы.
— Потише, дорогая.
— Никаких «потише». — Она достала свой пистолет. — Если ты нас предал...
— Мэм... капитан, я не предавал! — Он посмотрел на меня в поисках поддержки. — Я прочитал судовой журнал, и вы законный... Вам нужны лазеры, поэтому я прошел на капитанский мостик. Мистер Стангер...
— Не надо, Арлина!
— Я сказал Стангеру, что потерял оружие в бою и что вы на четвертом уровне, и не могу ли я взять другой пистолет, и он сказал... — Мальчишка покрылся ярким румянцем. — Сказал, что, если я потеряю еще один пистолет, он меня выпорет. Мне предложили возглавить взвод, которым Командовал главный старшина Фахрен. Они собрались на пятом уровне. У меня есть лазеры, дубинки и станнеры.
— Где?
— Под дверью у выхода в коридор.
Выглянув в обеденный зал и увидев сложенное на самодвижущейся тележке оружие, я расцвел:
— Сколько нарядов у тебя было?
— Восемь, сэр. Включая пять ваших. — Он снова покраснел. — Гардемарин Эдвин Спик готов к исполнению своих обязанностей, сэр.
— Отлично. — Его подвиги заслуживали большего, чем отмены нарядов. Я кашлянул. — Отлично сработано, гардемарин. — Я вновь задумался. У нас теперь имелось оружие, но нужны были и люди... — Мистер Спик, найдите взвод главстаршины Фахрена. Приведите его сюда.
— Но... Слушаюсь, сэр.
— Если ты окажешься в стане противника, надеюсь, ты сумеешь как-то все объяснить?
— Возможно, — смущенно промолвил он.
Ему не угрожало серьезной опасности. Мы прятались в столовой, а нашим врагам Спик мог сказать, что выполняет приказ Стангера.
Через десять минут я уже рассматривал свою новую команду. Взвод Фахрена состоял из двадцати двух матросов и унтер-офицера. Спик спокойным голосом заверил их, что я законный капитан, и сообщил, что предстоит решительная битва. Главстаршина Фахрен нервно пообещал свою поддержку.
Настало время переходить в наступление. Не обнаружили нас только потому, что обеденный зал уж слишком не годился для того, чтобы в нем прятаться.
Хоть «Галактика» и превышала размерами любой известный мне корабль, ее конструкция была обычной для космолетов Флота. Уровни соединялись двумя лестницами — восточной и западной. Если мы обе их удержим, второй уровень будет в наших руках. Ох-хо-хо, я чуть не забыл о лифте. Обе лестницы и лифт.
— Нет.
Дерек и Фити странно на меня посмотрели. Я не осознавал, что начал говорить вслух. Нам нужно было не оборонять второй уровень, а проникнуть на первый. Там находились офицеры, лазерный отсек, капитанский мостик.
— Мистер Спик, проведите разведку в районе восточной лестницы.
Через несколько минут он вернулся.
— Охрана на лестничной площадке, сэр. Возможно, то же самое на первом уровне, но я не смог подойти ближе и посмотреть.
— Проверьте западную. — Он сходил и туда. Там было то же самое.
— Гардемарин, постройте ваш взвод в коридоре. Я хочу предпринять штурм восточной лестницы. Сколько у вас лазеров, десять? Вооруженные лазерами пойдут впереди. Забирайте людей, которые знают, как...
— Ники, дай я их поведу.
Ты гражданское лицо, дорогая, — хмуро ответил я Арлине. — Они не могут подчиняться твоим приказам, даже если у них будет намерение...
— Прими меня на службу.
— Что? — Я хотел сказать что-то еще, но у меня отнялся язык.
— Ты слышал. Присвой мне звание лейтенанта. Филип с серьезным видом за нами наблюдал.
— Дорогая, сейчас не время для... — Я стал подыскивать веский аргумент. — На службу зачисляют не меньше чем на пять лет. Бывает, конечно, сокращение срока по болезни. — Как адмирал я мог сократить срок службы любого офицера. Так было сделано с пассажирами, которых я призвал на службу во время полета на «Дерзком».
Забавное у нее намерение. Жена — подчиненный офицер, обязанная выполнять приказы своего мужа, но ровня ему, когда они остаются одни в каюте? Действительно, некоторые офицеры были женаты, но ни один из них не являлся капитаном.
Но зачем тогда я разрешил ей принять участие в нашей операции, если не рассчитывал воспользоваться ее навыками?
Я стал тянуть время:
— Дорогая, если принять тебя на службу, любой отданный мною приказ...
— Ради бога, Ники. Я все понимаю.
Хорошо. — И через двадцать пять лет после ухода в отставку она снова стала лейтенантом. — Подними правую руку. Я...
— Я, Арлина Сандерс Сифорт, торжественно клянусь своей бессмертной душой хранить и защищать Устав Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, сохранять лояльность, подчиняться всем правилам службы на Флоте и выполнять все законные приказы и инструкции, и да поможет мне Господь Всемогущий. — Она проговорила все это без каких-либо колебаний.
Китель был мне немного маловат, поэтому я слегка ослабил галстук и отдал ей честь. Она четко ответила. «Господи, как я люблю ее!»
— Вперед, лейтенант.
— Слушаюсь, сэр.
— Матросы, слушайте. Теперь она офицер Флота. Выполняйте ее приказы. Гардемарин, возьмите трех человек из взвода и моих двух кадетов. Прикрывайте взвод с тыла. Займите позицию между обеденным залом и западной лестницей.
Чтобы совсем не запутаться, Спик отдал честь, как этому учили в Академии:
— Слушаюсь, сэр.
Он вышел, Бевин и Ансельм — за ним.
— А что с нами? — спросил Джаред.
— Ты и Фити поможете мне подняться по лестнице, когда это будет безопасно. Майкл, ребятам понадобится твоя помощь.
— Да, сэр, — патетически отчеканил он. Филип сказал:
— Сядь в кресло, папа.
— Мне оно не нужно. — При небольшой гравитации я вполне мог ходить. Я приподнялся, опираясь на трости. Действительно, если соблюдать осторожность, то мне хватит и одной.
— Джар, проверь коридор у лестниц, — велел Фити. — Нам нужно узнать, когда мама начнет атаковать.
Джаред коротко обнял его и пошел выполнять задание.
— Спасибо, папа.
— За что?
— Что не послал его, где опасно.
— Он тебя защищает.
— Странно, да? Это мне надо его защищать.
Мы стали ждать.
Дерек задумчиво промолвил:
— Мистер Сифорт, вы могли бы дать мне людей в подчинение.
— Нет, дружище. Прилагаются те же возражения.
— Что я гражданское лицо? Ты знаешь средство от этого.
— Ты слишком стар, чтобы сделаться гардемарином. — Он был уже седым.
— Но не стар для лейтенанта. Я отмахнулся:
— Скоро вы скажете, чтобы я принял на службу Майкла. Или Джареда.
— Хорошо, сэр, — ледяным тоном ответил он. Потом повернулся и стал смотреть на дверь.
Я пробормотал какое-то ругательство.
— Что?
— Я сказал: «Мамочки мои».
Последовала долгая пауза, во время которой температура между нами снизилась до межзвездного холода. Я проворчал:
— Поднимите правую руку...

19.

— Миссис Сифорт сказала, через пять минут. — Джаред едва дышал. — Она хочет сделать вылазку на западной лестнице.
Я нахмурился:
— Ей надо больше людей.
— Полагаю, я стою здесь без дела, сэр? — сухо спросил Дерек.
— Ты остаешься в резерве, — нашел я вдруг решение. — Ты видел телефон в спортивном зале?
— Там было столько крови. Я не заметил.
— Иди и проверь. Если найдешь его, вызови отсек связи. Попробуй как-то узнать, на чьей они стороне. — Если моя команда будет вынуждена отступать в кухню, этот звонок не позволит Стангеру определить наше местонахождение. — Быстро.
— Слушаюсь, сэр. — Он выскочил наружу. Просто удивительно, как быстро люди привыкали к формальностям службы на Флоте. Я задумался, был бы я на это способен, если бы правда стал капитаном. Я дал волю своему воображению.
Джаред между тем занял свою позицию в тылу атакующих.
Через несколько минут вернулся Дерек.
— Никто не отвечает, сэр.
— Не может быть. В отсеке связи всегда кто-то есть.
— Вы слышали, что я сказал, — едко отозвался он. — Я звонил, но никто не ответил. Или не хотели отвечать.
— Найди Арлину. Помоги ей.
Он ушел. Мне стало жаль, что я отдал все лазеры своим солдатам. У нас на кухне не осталось ничего, кроме дубинок.
— Может быть, связисты считают, что так безопаснее, — предположил Фити. — Если он...
— Скорее, мистер Сифорт! — нетерпеливо крикнул Джаред.
Я заковылял к выходу из обеденного зала. Филип немного поколебался и бросился за креслом.
— Бога ради, ты сядешь в него? — спросил он меня.
— Я не... — Помогая себе тростями, я поудобнее устроился в кресле. Джаред шагнул вперед, чтобы придержать двери. Фити и Майкл покатили меня по коридору к восточной лестнице.
Вдруг Тамаров резко остановился, словно споткнулся:
— Ну и дела...
Ковер был весь в пятнах и липкий. Тела лежали там, где они упали. По коридору разносилось зловоние, пахло обугленным мясом.
Я вывалился из кресла. Фити и Джаред подхватили меня под руки и помогли подняться по лестнице. Майкл тащил за нами кресло.
На первом уровне из-за поворота коридора выскочила Арлина. Весь ее костюм был забрызган кровью. Она приложила ко рту ладони в виде рупора.
— Лазерный отсек в девятой секции! — Она развернулась и убежала обратно.
Я попробовал сориентироваться. Этот уровень являлся служебным, здесь много имелось всякой всячины, как и на любом другом корабле. Но он был таким большим... Капитанский мостик располагался на западе, лазерный отсек — на востоке. Конечно, по большому счету это не имело значения, потому что коридор был круговым. Но все же на таком большом корабле не хотелось ошибиться в направлении.
Я ковылял по коридору, опираясь на трости. Где же оружейный склад? Он тоже был нам нужен.
«Внимание! Это капитан Стангер».
Я замер на месте.
— Имеет место небольшое недоразумение.
— Быстрее, папа.
— Слушай. — Я, прихрамывая, потихоньку пошел дальше.
«Окончательно обезумев, бывший Генсек Сифорт, применив силу, пробрался с группой своих вооруженных сторонников на "Галактику", грубо нарушив данную им клятву. Он уже убил многих членов нашего экипажа и теперь бродит по первому и второму уровням. Он пытается утверждать, что является капитаном "Галактики ". Это не соответствует действительности, но даже если бы это было правдой, я отстранил бы его от должности за клятвоотступничество».
— Ублюдок.
— Тихо, я говорю.
«Команде немедленно занять места по боевому расписанию. Коридорные люки-переборки через одну минуту закрыть. Если заметите вторгшихся на корабль вооруженных людей, немедленно сообщите на капитанский мостик. Пассажиры, ни в коем случае — повторяю: ни в коем случае — не выходите в коридоры».
Я рухнул в кресло.
— Поехали!
Как только аварийные коридорные переборки закроются, их можно будет открыть только по специальному паролю или по команде с капитанского мостика. Приказа Стангера экипажу занять места по боевому расписанию рано или поздно можно было ожидать. А разделив корабль на изолированные сегменты, он лишит нас возможности свободно передвигаться.
Мы бросились к концу седьмой секции. Проскочили в восьмую. Из каюты начал выходить офицер и тут же остановился как вкопанный. Мы пронеслись мимо. Он дернул за что-то черное на ремне. У меня кожа на спине съежилась в ожидании выстрела.
— Па, закрывается! — крикнул бежавший впереди Майкл.
Фити летел по коридору, толкая мое кресло. Двери кают по бокам слились в одно сплошное пятно.
Коридорные переборки были предусмотрены на случай декомпрессии, то есть утечки воздуха. Поэтому если они закрывались, то закрывались быстро. Филип подскочил к люку, но слишком поздно. Внезапно осознав, что мы оказались в ловушке, он отпустил мое кресло, развернулся и побежал обратно. Я беспомощно катился вперед и не мог ничего Поделать с мчащимся по инерции креслом. Майкл схватился за ручки, пытаясь замедлить мое движение. Разогнавшееся кресло ударило его по ногам, и мальчик с глухим стуком упал.
Немного замедлив ход, кресло врезалось в закрывшуюся переборку. От толчка меня едва не выбросило с сиденья. Полуоглушенный, я крутанул колеса и развернул свой транспорт.
Филип галопом несся по коридору. Джаред бежал за ним, бешено работая ногами. Офицер, мимо которого мы проскочили, стоял в ожидании со станнером наготове.
Сын с криком бросился вперед. С разбегу ударил офицера в грудь, сшиб его на землю, так что тот дважды перевернулся. К ним подскочил Джаред. Он кинулся на офицера, не успел тот снова прицелиться станнером. Сцепившись, они упали на палубу.
Джаред вскочил на ноги. Он ударил обмякшее тело офицера раз, второй, третий, потом подбежал к Филипу и опустился рядом с ним на колени.
Ощущая сильную боль, я медленно катился к ним. Смущенный Майкл шел рядом и понемногу подталкивал кресло.
Джаред нежно, как ребенка, держал голову Филипа.
Я похлопал его по плечу:
— Это всего лишь станнер. Через час он будет в полном порядке.
Глаза Джареда налились печалью:
— Он не позвал меня вовремя на помощь...
— Все понимаю, сынок. — Я осмотрелся. — Нам нельзя здесь оставаться. — В любой момент нас могли обнаружить.
— А куда?..
Нам суждено было остаться замурованными в нашей секции, если только я не найду какой-нибудь выход.
— Туда! — Я наугад выбрал какой-то отсек. Лучше пойти куда угодно, чем оставаться посередине коридора.
— Я понесу его. — Джаред подхватил Филипа под мышки.
— Посади в кресло.
Я с трудом встал на ноги, балансируя с помощью тростей. В любую секунду здесь мог кто-нибудь появиться. У меня холодок прошел по спине.
Джаред с Майклом водрузили моего сына на кресло. Без сознания он выглядел гораздо моложе своих двадцати четырех лет. Я вздохнул и заковылял быстрее.
Отсек был без вспомогательной таблички. Я открыл дверь.
— Сюда. — Мы втащили кресло и закрыли дверь. Я осмотрелся.
Шесть простых коек, четыре из них в спешке брошены неубранными. Встроенные в стены шкафчики.
Далее еще одна комната, и в ней больше коек. Каюта гардемаринов.
— И что теперь? — спросил Джаред.
— Вы с Майклом переоденетесь в форму гардемаринов.
Его глаза расширились:
— Вы принимаете нас на службу?
— Нет, но в гражданке вы выглядите слишком подозрительно. — Невероятно, но во взгляде Майкла сквозило разочарование.
— А как с Фити?
— Сначала вы. Займитесь им, когда очнется. Майкл порылся в ящиках, нашел голубую гардемаринскую форму и рубаху. С нескрываемым облегчением он скинул свою промокшую одежду.
Джареду пришлось хуже, ему надо было найти форму, рассчитанную на взрослого.
— Майкл, ты можешь повязать себе галстук? — Дремучий анахронизм, и я частенько удивлялся, почему на Флоте так этим обеспокоены. С другой стороны, традициями определялось все.
— Нет, сэр, — подавленным голосом ответил он.
— Поди сюда. — Я завязал неуклюжий узел. В самый раз, чтобы схлопотать наряд, но на ночь глядя сойдет. — Симпатично выглядишь. — И сердце замирает, как похож на Алекса.
— Спасибо, па. Вот, Джаред, примерь эти, они больше.
Мы готовились к рискованной вылазке, но с какой целью?
— Где тут телефон? — Я поковылял к трубке. Попробую позвонить в отсек связи или...
«Всем вооруженным членам экипажа, находящимся на первом уровне, пройти к лазерному отсеку! Чтобы открыть коридорные переборки, звоните на капитанский мостик. Лейтенант Перес, возьмите под охрану подходы к лазерному отсеку».
— Это дает нам шанс. — Мои спутники вопросительно на меня посмотрели, поэтому я стал развивать свою мысль дальше. — Мы пройдем к переборке, за которой девятая секция, и вызовем мостик. В неразберихе мы можем пройти дальше. — «Если Господу Богу будет угодно». — Оставьте Фити здесь. Мы постараемся...
Дверь каюты открылась. Вбежал гардемарин:
— Что вы тут... Э-э, да вы не...
Джаред и Майкл как один, не дожидаясь моей подсказки, набросились на него. Они рухнули на палубу.
Майкл навалился гардемарину на грудь. Чтобы шум не услышали из коридора, я дотянулся до клавиши управления дверью и закрыл ее.
Гардемарин извивался, как червяк, и пытался вырваться. Я ткнул его своей тростью:
— Сейчас еще добавлю!
Увидев мои галуны, он тут же перестал брыкаться и смущенно промолвил:
— Вы... Генсек Сифорт.
— Да. Майкл, он вооружен? Нет? Дайте ему подняться.
— Он тогда...
— Немедленно! — Я привык к повиновению одетых в голубую гардемаринскую форму молодых людей.
Гардемарин «Галактики» с трудом поднялся на ноги. Лицо его было красным:
— Что вы здесь делаете?
— Встаньте как положено. Он замялся:
— Откуда я могу знать, кому подчиняться? Капитан Стангер говорит, что вы смещены с должности.
— Согласно директиве Адмиралтейства, я первым сместил вашего капитана. Он уволен со службы и не имеет никаких полномочий, чтобы сместить с должности меня. И в любом случае я все еще остаюсь Генеральным секретарем ООН.
— Он говорит... — Что бы это ни было, до встречи с нами он явно больше в это верил. Через мгновение парень изобразил подобие стойки «смирно».
Наблюдая за ним от стены, где, как он полагал, я его не видел, Майкл втянул живот, вытянул руки по швам, постарался замереть. Неплохая имитация для гражданского.
Зачем ты пришел сюда? — спросил я гардемарина.
За фонариком. Капитан собирается... — Он прикусил язык.
— Продолжай.
— Я не буду предавать своих товарищей.
— Предавать? А ты имеешь представление о его действиях?
— Он спасает Флот. Мое лицо стало багроветь:
— «Галактика» находится в состоянии войны, поэтому неподчинение старшему по званию карается смертью. И суд будет скорым. Что задумал Стангер?
— Я не знаю точно.
— Ты признаешь мои полномочия? Долгая пауза.
— Полагаю, что да... Да, сэр. Гардемарин Пайл докладывает. Я буду служить вам, но не просите меня рассказать, что они делают. Это неправильно.
Я заколебался. Как бы то ни было, его позиция вызывала уважение.
— Ладно. Майкл, кто в коридоре? Тот приоткрыл дверь:
— Несколько матросов. Офицеров нет... О, есть один. — Он попятился внутрь каюты. — Они поймут, что мы не с корабля, да?
— Офицеры — наверняка. — Наша добытая нечестным путем гардемаринская униформа могла и не вызвать подозрения у большей части экипажа. «Галактика» была новым кораблем, и довольно немалым, но своих гардемаринов лейтенанты уж точно бы узнали.
Чтобы пройти через коридорные переборки и добраться до лазерного отсека в девятой секции, надо было использовать Пайла.
— Мистер Пайл, куда, по-вашему, вы направлялись?
— Ниже, на четвертый уровень.
— По какой лестнице?
— Нам не сказали, но...
Восточная лестница находилась намного ближе, но для нас это был бы ошибочный путь. Идя к ней, Пайл прошел бы мимо седьмой секции, а не девятой. С другой стороны, у Стангера и так хватало забот, и он мог ничего не заметить.
— Попробуем. — Я осторожно выглянул в коридор. Офицера не было видно. — Положите Филипа на эту койку. Пошли.
— Позвольте мне остаться с ним, — попросил Джаред.
— Нет. Он будет здесь в такой же безопасности, как и в любом другом месте, а ты нам нужен.
Он нахмурился, но неохотно кивнул: — А ваше кресло?
— Оно слишком о многом говорит. — Как и моя адмиральская униформа или трости. Я попытался стоять без них, но еле держался на ногах. Если нас заметят, я отброшу их в сторону и по-наглому буду все отрицать. Не бог весть какой план, но моя попытка завладеть «Галактикой» с самого начала была отчаянной авантюрой с небольшими шансами на успех...
Мы вышли в коридор.
Глаза Пайла стали искать нашивки на форме Майкла. Но ничего не обнаружили.
— Какой корабль?
— «Мельбурн». — Майкл покраснел. Так назывался корабль его отца. Теперь «Мельбурн» улетел на Титан. В один из тех туристических круизов, что так раздражают капитанов межзвездных кораблей. Хотя нынешний вояж с кинозвездой Антоном Бурсом был чем-то особенным.
Я доковылял до опустившейся переборки. Рядом с ней виднелся телефон.
— Пайл, скажи им...
«А теперь послушайте. Сифорт, это специально для тебя».
«Мистер Сифорт?Докладывает кадет Бевин. — Голос юноши звенел от страха. — Они говорят, что казнят нас за пиратство, если только вы...»
Громкоговоритель щелкнул и замолчал.
«Возьми трубку, Сифорт. Сейчас же».
Я подтолкнул Пайла:
— Проведи нас через эту проклятую переборку! Он набрал номер капитанского мостика.
— Гардемарин Пайл, сэр. Пожалуйста, откройте переборку девятой секции, чтобы я смог спуститься вниз. — Он прислушался. — Благодарю вас.
Переборка открылась.
— Где лазерный отсек? — рявкнул я.
— В конце секции. — Сразу за поворотом коридора. — Сэр, кто это с нами? Сколько морских пехотинцев у вас...
Пайл только что помог нам. И я не видел никаких причин ему не доверять.
— Никого.
Он открыл рот от удивления:
— Но они атаковали лазерами. Кому вы их отдали? Я мрачно улыбнулся:
— Нескольким друзьям.
Джаред, в его неладно сидящей униформе, зарделся от гордости.
«Две минуты, Сифорт».
— Пайл, давай к лазерному отсеку. Сразу доложи.
— Слушаюсь, сэр. — Он побежал вперед. Завладев лазерным отсеком, мы получим шанс. С двигательным отсеком, который снабжает энергией лазеры, мы сможем противостоять угрозе с околоземной станции и Лунаполиса. Я так боялся гражданской войны, что не мог допустить бомбежки мирных земных городов.
Пайл тотчас же вернулся.
— Мы... то есть капитан Стангер блокировал лазерный отсек. Охраняет его лейтенант Гарроу. Его матросов поблизости не видно. Не внутри ли они?
Вполне могли быть там, если Стангер взял отсек под свой контроль.
— Лейтенант Сандерс, — холодно прозвучал голос рядом со мной.
— Дружок!
— Ник! То есть капитан.
— Сандерс? — Для вопросов времени не было, но я удивился, что она использует свою девичью фамилию.
— Под этим именем меня знали во время службы на Флоте, — спокойно, но не без горечи проговорила она. Должно быть, ей показалось, что я немного не в себе, если начала объяснять мне это в такой момент.
— Хорошо. Что у вас?
— У нас осталось пятнадцать человек. Мы прорвались через переборку. Я приказала Фахрену открыть дверь лазерным резаком. Это не заняло много времени.
— А персонал лазерного отсека?
— Связаны, оставлены под охраной, сэр.
— Остальные из вашего взвода?
— Трое убиты. Другие вместе с Бевином и Ансельмом прикрывали тыл.
«Осталась одна минута, Сифорт. У меня есть полное право их казнить, и я это сделаю».
— А Дерек?
— Он с нами.
— Возьмите на прицел околоземную станцию Флота и базы Флота в Лунаполисе. Открывайте огонь, если ничего не услышите от меня в течение часа. — Я заговорил быстрее: — Обороняйте лазерный отсек, но, если возникнет угроза вашей жизни — капитулируйте.
— Слушаюсь, сэр. — Она замялась. — Я полагаю, решение о сдаче должен принимать командир конкретного подразделения.
— Выполняйте приказы, лейтенант. — Я не мог позволить ей принести напрасную жертву.
— Слушаюсь, сэр.
— Пайл, отведите этих гардемаринов обратно в вашу каюту, быстро. Оставайтесь там, пока я не позвоню или не приду.
— Но, сэр...
— Четыре наряда! — Медлить было нельзя.
Пайл сразу сник, и они с Джаредом и Майклом отправились в его каюту. Я тут же взял трубку и набрал номер.
— Капитан Сифорт вызывает мостик. Незнакомый голос ответил:
— Секундочку, сэр, я позову капитана.
— А, вот вы где, — сказал Стангер. — Ваш кадет совсем в штаны наклал.
— Вы смещены с должности.
— Чушь. Меня поддерживают Сенат, Генсек Валера, патриархи.
— Я — глава правительства от Господа Бога.
— Это спорный вопрос. Валера отменил вашу декларацию. ВВС ООН тоже вот-вот перейдут на нашу сторону. Вы будете подвергнуты импичменту в течение ближайших нескольких часов. Мистер Гарроу, Сифорт находится у переборки восьмой секции. Арестуйте его.
— Предупреждаю! Если причините хоть какой-то вред кадету, я повешу вас собственными руками. Клянусь Господом! — Я бросил трубку.
Времени не оставалось. Бежать было некуда. Переборка позади меня перекрыла путь к отступлению. Я неуверенно двинулся к ближайшей каюте. Она оказалась закрыта. Следующая дверь...
Это был лифт. Я нажал на кнопку вызова. Замигала лампочка.
Из-за поворота раздались голоса. Ко мне приближался Гарроу с патрулем.
Дверцы лифта медленно открылись. Я проковылял внутрь и нажал на кнопку закрывания дверей.
Дверцы начали задвигаться. Посыпались искры, меня обожгло, будто кто-то стрелял из лазерного пистолета. Вскрикнув, я отпрянул в сторону и нажал на кнопку первого попавшегося уровня. Дымящиеся дверцы закрылись полностью. Лифт пошел вниз.
Уровень 2. Мы продолжали спускаться. У меня глаза полезли из орбит.
Уровень 3. Я в отчаянии повис на своих тростях: на меня навалилась вся земная тяжесть.
Уровень 6. Я каким-то образом все еще стоял на ногах. Дюйм за дюймом я тащился по коридору. Боль была невыносимой. Ног я почти не чувствовал и едва ли смог бы стоять без опоры.
Двигательный отсек находился в конце девятой секции. Я заблокировал дверь лифта своим кителем. Людям Стангера придется теперь воспользоваться лестницей в седьмой секции. Это даст мне немного лишнего времени.
Я продвигался к двигательному отсеку.
Коридорные громкоговорители ожили.
«Пожалуйста, мистер Сифорт! О боже, пожалуйста, ответьте! — Дэнил Бевин чуть не плакал. — Умоляю вас!»
Я подавлял тошноту. Минуты казались часами, потом днями. Чувствовалось, что я смертельно бледен. Весь в поту, ослабевший, я полз, как улитка.
Дверь двигательного отсека была приоткрыта. Я перебрался через порог. За приборами сидели два члена экипажа.
— Встать по стойке «смирно»! — Я старался, чтобы мой голос звучал по-адмиральски, но раздирающая меня боль добавила своих интонаций. — Где главный моторист Макэндрюс?
— На гауптвахте, сэр. — Один из матросов позволил себе вытереть пот со лба. Я не стал его одергивать, мне и самому хотелось сделать то же самое, но мешала трость.
— Где пульты управления гравитронами?
— В секции электроники.
— Где это?
Явно нервничая, он показал мне пульты.
Три ряда коробочек со змеящимися от одной к другой проводами. Макэндрюс говорил, что не может управлять гравитронами.
Что ж, ладно.
— Газовый резак! Быстро, будь ты проклят! — Я старался говорить поспокойнее, но моя спина мне этого не позволяла. Матрос подбежал к шкафчику и вернулся с режущим инструментом. — Режь вот эту крышку.
— Сэр, я не могу повредить гравитрон, капитан меня...
— Я тебя повешу! — проорал я. — Делай, что говорят, сию же секунду! Я командир корабля!
Этого оказалось более чем достаточно, чтобы его убедить. Матрос направил струю пламени на крышку, и она начала раскаляться. Завыла сирена тревоги. Судорожно замигали сигнальные лампочки. Наконец крышка расплавилась. Я заставил его пройтись резаком по внутренностям панели управления. Оттуда вылетел сноп искр. Но они тут же погасли, не причинив никому никакого вреда, хотя матрос и отпрянул.
— Теперь следующую. — Я заставил его разрезать все панели управления одну за другой. Сирены завыли с удвоенной силой.
Вдруг давление на мою спину стало ослабевать. Еще через мгновение наступила невесомость. Я приподнялся над своими тростями и взмыл над палубой. Слава тебе, господи! Больше я бы этого не выдержал.
Хорошенькое месиво я оставлял начальнику двигательного отсека. Впрочем, все это можно было починить. В случае же повреждения самих гравитронов не хватило бы и заработанных за всю мою жизнь денег, чтобы рассчитаться.
Мое внимание привлекла главная приборная доска двигательного отсека. Я оттолкнулся от стенки и подплыл к панели приборов. Схватившись рукой за кресло, я ввел свой идентификационный номер:
— Барон!
— Компьютер отвечает голосу капитана Сифорта.
— Деинсталлируй заблокированную копию судового журнала, которую я велел тебе показывать на капитанском мостике. Замени ее настоящим судовым журналом. — Стангер уже знал, что я на борту и какие у меня намерения. Скрывать судовой журнал не было никакого смысла. — И заодно отруби связь капитанского мостика с...
— Вот он!
Я выглянул в коридор. Переборки все были открыты. К нам двигался взвод матросов. Они плыли от поручня к поручню, и вид их не предвещал ничего хорошего.
— Коммуникации капитанского мостика не могут быть перерезаны. Я запрограммирован на разрешение...
Я оттолкнулся тростями по направлению к двери, отскочил от стены и стал летать рикошетом от потолка к палубе и обратно, пока не зацепился за поручень. Затем я необыкновенно быстро двинулся вперед.
Невесомость подняла мои шансы. Теперь Стангер превосходил меня лишь численностью своего войска.
Секция 10. Я оттолкнулся от стены и полетел вперед. Трости давали мне преимущество — для продвижения вперед мне не было необходимости за что-либо цепляться.
Секция 11. Один из матросов приноровился к невесомости быстрее других. Он мало-помалу догонял меня, держа в руке станнер.
Секция 12. Западная лестница. Я, точно чудовищный мутант-паук, отталкиваясь от выступов и цепляясь за поручни, полз вперед. Мой преследователь буквально дышал мне в спину.
Наконец он оторвался от поручня. Я попытался стукнуть его тростью, но попал в стену и отлетел в сторону. Когда матрос проплывал мимо меня, я изо всей силы ударил его в лицо локтем. Он ударился о стену, и его тело безжизненно повисло в воздухе. Я выхватил станнер из его вялой руки, поставил на предохранитель и сунул себе за пояс.
Я продолжил путь по лестнице к пятому уровню, перехватывая перила. На площадке толпились пассажиры. Они бесцельно плавали в воздухе туда-сюда и звали на помощь. «Черта ли не сидится им в каютах, — подумал я. — Даже Стангер не поленился приказать им не путаться под ногами».
Не обращая внимания на их мольбы и вопросы, я стал расталкивать людей в разные стороны. Ярость во мне закипала все сильнее. Когда путь был свободен, я поплыл наверх, к четвертому уровню.
Полдюжины матросов с дубинками висели в воздухе, вцепившись в перила. Я подхватил свои трости и, оттолкнувшись, поплыл к этим парням, выставив вперед станнер. Двое кинулись на меня, остальные бросились врассыпную.
Я коснулся станнером головы одного из них. Он судорожно дернулся, обмяк и отплыл в сторону. Я убил его. Станнеры предназначены для шоковых ударов по телу, а не по голове.
Второй матрос по широкой дуге опустил на меня свою дубинку. Невесомость ослабила удар. А отдача отбросила противника вверх с такой же силой, как его удар швырнул вниз меня.
Но все же плечо у меня онемело. Я перехватил станнер в левую руку, оттолкнулся от стены. В тесноте лестницы спрятаться ему было негде. Я оставил его корчиться в конвульсиях.
Путь был свободен. Наверх, к третьему уровню! Несмотря на нулевую гравитацию, боль в спине вернулась. Я старался не пользоваться для передвижения ногами, но это снижало скорость.
В громкоговорителях послышалось хриплое дыхание.
«Лейтенант Сандерс — капитану Сифорту. Мы прорвались».
«Благослови тебя Господь, любовь моя». Появился шанс, и она им воспользовалась. Корабль должен погрузиться в хаос. Экипажу предстоит тренировка в условиях невесомости, а для некоторых уже все тренировки закончились. С другой стороны, лазерам тяготение не нужно.
Какая же она умница, что объявила о себе по корабельной радиосети. Стангер, конечно, уже знает о ее боевых успехах и не преминет возможностью тоже что-то мне сказать.
Куда она направится?
На кухню. На второй уровень. Я тоже об этом подумывал.
Обеденный зал был ярко освещен. Отталкиваясь тростями, я проплыл через дверь.
— Держите его!
Впереди задвигались фигуры людей. Начни они стрелять, я бы попал под перекрестный огонь.
— Отставить! — отчаянно крикнула Арлина. — Назад! — Она выглянула из-за колонны. — Капитан!
Ради ее же блага я не мог сказать, почему так сильно соскучился.
— Лейтенант. — Мне хотелось, чтобы мой голос звучал непринужденно. — Сколько человек у вас осталось?
— Одиннадцать, сэр. — Она неотрывно смотрела мне в глаза.
— Ты вывела из строя лазеры?
— Нет, я решила, что их можно будет применить против базы Флота на околоземной станции.
Ужасная ошибка, но объяснять это времени не было.
— Пошли группу на штурм гауптвахты. Она за поворотом коридора. Они будут ее защищать. Освободи начальника двигательного отсека Макэндрюса.
— Слушаюсь, сэр. — Никаких лишних вопросов. Настоящий офицер, исполняющий свои обязанности. — Ты, Тайрел. Беннет, Пенг. Построиться. — Они не могли выполнить это приказание в буквальном смысле слова, но выдвинулись вперед, к двери. Все были вооружены лазерами.
Арлина подлетела к ним.
— Мы двинемся, перебираясь от поручня к поручню, к той каюте. — Она показала рукой. — Потом направимся через коридор к дальней переборке. Оттуда будет видна гауптвахта. Стреляйте, как только увидите цель. Ни звука.
— Слушаюсь, мэм, — как один ответили они. Мы остались ждать в обеденном зале.
Скоро из коридора послышались крики, треск лазеров. Через несколько минут через дверь проскользнула Арлина.
— Лейтенант Сандерс докладывает, сэр. Двое наших погибли. — Она говорила как в лихорадке. — Мы взяли гауптвахту. Ее охраняли четыре человека. Они мертвы.
За ней показалась грузная фигура начальника двигательного отсека. Все его лицо было в кровоподтеках.
— Жаль, что так вышло, сэр. В двигательном отсеке слишком много разных люков. — Его распирали чувства.
— Арлина, с тобой было трое матросов.
— Вон Пенг возвращается.
В дверях показались четверо матросов. Один из них был Пенг с лазером наготове:
— Эти парни хотят быть с вами, сэр.
— Мистер Тоброк! — Лицо у меня просветлело. За главным старшиной корабельной полиции следовали два его подчиненных.
— У нас не было ни единого шанса. Они поджидали нас у отсека связи, и у них были лазеры.
— Понимаю. — Это была расплата за мое доверие специалисту связи Пеннеру. Я повернулся к Арлине: — Можем ли мы удержать двигательный или лазерный отсек, хотя бы один из них?
— Лазерный — не сможем. Люк не поможет.
— Пардон, сэр, — вмешался Макэндрюс. — У меня на складе есть пластины, чтобы заделать вход, и весь необходимый инструмент. Сомневаюсь только, что удастся до них добраться.
— А почему нет?
Его побитое лицо просияло:
— Вы ведь отключили гравитроны, не так ли? И Стангер захочет побыстрее привести их в действие. Бог знает, сколько человек будет послано туда, вниз.
— Он же не сможет включить их, минуя двигательный отсек?
— Разве это плохо? Я кивнул.
— Он может подсоединить резервные пульты управления. Подать ток напрямую. И я по-прежнему думаю, что он выставит охрану у дверей в двигательный отсек, так что лучше туда не соваться.
— Арлина... лейтенант Сандерс сможет ее снять.
— Ненадолго, сэр, — мрачно промолвила она. — Я каждый раз теряю людей, и их уже немного осталось.
— Сэр, — обратился ко мне Дерек Кэрр. Я повернулся к нему:
— Ты жив?
— Более или менее. — Штанина у него на колене была пропитана кровью, — Разрешите узнать, какие наши планы?
Я закрыл глаза, представив, с каким кислым настроением мы будем делать ноги.
— Отступаем. — Стангер оказался слишком силен, слишком хорошо организован.
— Как?
— Захватим катер... — Один из стыковочных узлов для катеров и правда был доступен с первого уровня, где в одной из кают сидели Джаред, Филип и Майкл.
— Погодите-ка, — прервал меня Макэндрюс.
Я постарался сдержать себя. Главный корабельный моторист был достаточно опытен и знал, как надо разговаривать с капитаном, даже в минуты кризиса. Особенно в минуты кризиса. — Вы собираетесь позволить ему похитить этот корабль? — Он потер свое распухшее лицо. — И захватить мой двигательный отсек?
— А у нас есть выбор?
— А что изменилось после того, как вы оказались на борту?
— Это было безнадежно с самого начала. Зачем трубить отбой сейчас? — тихо промолвил Дерек.
— Помолчите, лейтенант. — Безнадежное геройское сопротивление было достойно уважения, но мне не хотелось, чтобы Филип был убит ни за что. Или моя жена.
— Сэр, разрешите мне сказать? — подала голос Арлина.
— Да.
— «Галактика» — ключ ко всему. В мятеже принимает участие только один корабль. Ее лазеры могут сжечь Северную Америку и Европу, или могут...
— Мне это известно.
— Прошу прощения, пожалуйста, позвольте мне закончить. Или их можно перенацелить на околоземную станцию и уничтожить всякое сопротивление на ней. Если мы потеряем «Галактику», мы потеряем правительство ООН. Люди типа Стангера повсюду поднимут голову. И тогда с защитой окружающей среды будет покончено. Установится диктатура Флота — если не де-юре, то уж де-факто точно. Патриархи отменят последние свободы в религиозной...
— Ну, и?
— Вы готовы умереть за то, чтобы это предотвратить?
— Да, готов.
— И я готова.
Висящему в невесомости человеку трудно самостоятельно сдвинуться с места. Я вертелся, ничего не касаясь, пока не подплыл к потолку и тогда уже изменил направление движения.
— Я положу свою жизнь, чтобы сорвать планы Стангера. Но я не хочу умирать за просто так. Этого у меня и в мыслях нет.
— Доставьте меня в мой двигательный отсек, — сказал Макэндрюс. — Я найду наши сварочные аппараты, чтобы мы могли пробраться через люк капитанского мостика. Возьмем тот, что побольше, и с хорошим силовым кабелем.
— Надо спуститься на четыре уровня вниз, а потом с боем вернуться обратно. И Стангер не будет сидеть сложа руки, пока мы будем прожигать дыру к его капитанскому мостику.
Арлина сердито сказала:
— Черт возьми, но это все же лучше, чем ничего!
— Хватит, лейтенант Сандерс! — Она тут же умолкла. Наверное, в этот момент ни один из нас не помнил, что мы муж и жена.
Главстаршина Тоброк сказал:
— Капитан, есть способ... Смотрите! — Он оттолкнул меня в сторону. Я полетел через обеденный зал. Он тоже, но в противоположном направлении. Я ткнулся в дальнюю стенку у потолка.
— Слава богу, я нашел вас, — послышался хриплый шепот. Это был гардемарин Эдвин Спик. — Разрешите войти? — Он оттолкнулся от стены, подлетел к креслу и зацепился за него ногами.
— Где ты, черт побери, шлялся? — Мне было не до церемоний.
— Прятался. — Он густо покраснел. — Все произошло так быстро. Они напали на нас сзади рядом с лазерным отсеком и захватили кадетов и Дженсена. Хикли был убит, и другие ребята тоже. Я спрятался в хозяйственном отсеке, пока они меня не заметили. У них были лазеры, а у меня нет. — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Потом вы ушли с кухни. Я боялся, что капитан Стангер узнал, что я перешел к вам, и поэтому не мог... — Во взгляде ясно читалась немая мольба. — Прошу прощения.
— Очень хорошо, что вернулся. Есть какое-нибудь оружие?
— Только дубинка.
До того как была взята штурмом гауптвахта, у Арлины под началом имелось одиннадцать человек, но двоих мы потеряли. К ней присоединился я, а теперь еще и гардемарин. И у нас была группа Тоброка. Если мы доберемся до Филипа, Джареда и Майкла, нас станет восемнадцать. Девятнадцать, с гардемарином Пайлом.
— Прекрасно. Сначала за Фити и Джаредом, потом атакуем двигательный отсек. Действуем согласованно.
— Сэр?
— Не сейчас, Дерек. Вылазка на первый уровень будет рискованной. Все равно — отправимся мы туда все вместе или только несколько человек. Если...
— Сэр! — Держа руки по швам, он плыл почти вдоль палубы. В его сверкающих глазах не было и намека на юмор в связи с его положением. — Вы все ж таки выслушайте меня!
— Что еще? — С нарушением субординации разберусь позднее.
— Нет ли в их каюте телефона?
Я открыл было рот, но не нашел что сказать. Вылупил глаза, как рыба.
— Ну... Да. Хм. — Я покраснел до кончиков ушей. — Арлина, позвони им. Как там его... Настоящий гардемарин... Пайл. Вели ему проверить коридор. Если там безопасно, пусть движутся к нам. Встреть их у лестницы.
— Настоящий гардемарин? — спросила Арлина.
— Долго рассказывать. Вперед.
Она сняла трубку стоявшего на кухне телефона.
Восточная лестница не охранялась. Стангер не мог все предусмотреть.
Наконец все мы были снова вместе. Я обнял Филипа, потом Майкла. И третьим, естественно, Джареда. Дошла очередь и до Пайла.
Гардемарин осмотрелся:
— Прошу прошения, это все наши люди? — Да.
Он переводил взгляд с одного человека на другого:
— Вы атаковали «Галактику», наполовину захватили ее, с... гражданскими? — Он изумленно покачал головой.
Посмеиваясь, мы стали готовиться к штурму двигательного отсека.
Арлина раздала оставшиеся лазеры. У нас было несколько запасных коробок с зарядами — как раз тех, которые мы захватили у противника. Мы осторожно тронулись по коридору. Аварийные переборки были открыты: очевидно, невесомость вкупе с закрытыми переборками была слишком сложной комбинацией для наспех сколоченной команды Стангера.
Экипаж «Галактики» состоял из восьмисот человек — где же они, к дьяволу, прятались? На восточной лестнице их не оказалось. Мы двинулись вниз. Я больше работал тростями, которые хорошо помогали в условиях невесомости.
На четвертом уровне мы встретили сопротивление. Тоброк и Дерек несколько раз выстрелили из своих лазеров. Они промахнулись, однако лестница опустела. Мы продолжили быстро спускаться.
Наконец проникли на шестой уровень. Двигательный отсек был в девятой секции. Мы стали продвигаться вперед. Седьмая секция. Потом восьмая. Майклу невесомость давалась труднее всех, я старался быть поближе к нему и по возможности помогать.
Мы были в середине восьмой секции и толчками пробирались к девятой, когда коридорные переборки вдруг закрылись. Долго молчавшая радиосеть ожила:
«Мы поймали их в ловушку на 6-м уровне, секция 8! Всем вооруженным членам экипажа собраться у двигательного отсека!»
Арлина выхватила из руки Спика лазер и сунула мне.
— Что ты...
Держась за поручень, она подтолкнула меня обратно к переборке на границе с седьмой секцией и сама двинулась следом. Я притормозил тростями, едва не вывихнув при этом руки. Арлина схватилась за поручень и направила свой лазерный пистолет с близкого расстояния на замок переборки. Майкл, в гардемаринской униформе с чужого плеча, энергичными движениями приближался к нам. Остальные нырнули в каюты, которые могли послужить хорошим укрытием. Филип тянул Джареда за собой, упорно продвигаясь к девятой секции. Он готовился к появлению противника с той стороны.
Замок переборки дымился и сыпал искрами под неослабевающим огнем лазера.
— Ну, давай же, будь ты проклят! — ворчала Арлина.
— Не богохульствуй, — пробормотал я. Это было легкомысленно с ее стороны. Но она не обратила никакого внимания на мои слова.
Наконец замок был открыт, взломан. Кряхтя от напряжения, Арлина раздвинула половинки переборки в стороны.
— Сюда, Ник!
Она уперлась в переборку ногой и протянула мне руку. Тревожно вскрикнув, Майкл проскочил мимо.
— Куда ты...
— Береги себя, капитан! Я люблю тебя.
Она проверила свой лазер — в нем еще были заряды. Она оттолкнулась от нас и поплыла к девятой секции. Оставшись без упора, половинки вмиг сомкнулись.
Майкл прилип ко мне:
— Надо отсюда выбираться! Я слегка отстранил его:
— Держись, сынок.
— Скорее!
Я спешил, но куда? Без особой уверенности я промолвил:
— В лазерный отсек.
Надо будет напоследок хотя бы вывести из строя лазеры. Я стал продвигаться вперед от поручня к поручню.
— Майкл, это конец. Я посажу тебя в каюту. Когда все утихомирится, выйди и сдайся. Они ничего тебе не сделают. — Я искренне надеялся, что так и будет.
— Я останусь с тобой.
С тяжелым сердцем я сказал:
— Нет.
Арлина, скорее всего, погибнет. Филип тоже. Меня наверняка ждет та же участь. И все же сам совать голову в петлю я не собирался. При большом везении можно было застать врасплох охрану лазерного отсека. И тогда они не смогли бы защитить входной люк.
Мы пробрались по лестнице к пятому уровню. Никто нас не остановил. Я постучал в дверь ближайшей каюты. Ответа не было. Я вспомнил о кнопке на коридорной стене и нажал на нее. Дверь открылась.
— Майкл, давай сюда. — Я втолкнул его внутрь. — Сиди тихо, как мышка. Подожди пока...
На него двинулся жилистый человек, размахивая руками и ногами. Он ударил Майкла в лоб. Пальцы царапнули глаза.
— Вон из моей каюты! Вон! — Обезумевший пассажир оттолкнулся от стенки, норовя нанести еще один удар. — Ты, несчастный... — Он толкнул Майкла к стенке. — Убирайся...
Я выхватил пистолет и выстрелил, попав ему прямо в грудь. Раздался булькающий звук. Из раны начала клубами выходить кровь. Я взял Майкла за подбородок и вытащил в коридор. Дверь каюты я захлопнул и двинулся дальше, весь трясясь от выброса адреналина.
Майкл отчаянно отталкивался от стен, толчками продвигаясь вдоль по коридору. С расширившимися от ужаса глазами он приник ко мне. Я попробовал высвободиться. Одна из моих тростей отлетела в сторону. Пришлось отгибать его пальцы по одному.
— Майкл!
Никакого эффекта. Впору было надевать на него смирительную рубашку. Я завопил:
— Давай вперед, сию же минуту! Возьми себя в руки!
— Я боюсь, па!
— Перестань распускать сопли!
Эти слова встряхнули его, и он немного пришел в себя. Отлепился от меня. Я схватил его за руку, прежде чем он отплыл в сторону.
— Не спеши, сынок. Я о тебе позабочусь.
— О, боже!
— Подай мне мою трость.
Я осторожно подтолкнул его в нужном направлении. Он схватил трость, проплывая мимо нее, и оттолкнулся от стены. Пользуясь тростью как шестом, он поплыл ко мне. Его лицо было пепельно-бледным.
Времени не было. Если положение кажется безнадежным, надо бороться изо всех сил.
— Обнять тебя?
— Да-сср.
Я заключил мальчишку в объятия, сжав так, словно хотел выдавить из него все соки. Через несколько долгих секунд тело его обмякло. Он положил руку мне на плечо и ткнулся головой мне под подбородок. Раздался глухой всхлип.
Еще немного погодя я его отпустил.
— Теперь с тобой все в порядке? — Боясь посмотреть мне в глаза, он кивнул. — Хороший парень. Пошли.
Я оттолкнулся от стены, крепко держа его за руку.
Мы двинулись вперед, к лазерному отсеку.
«Сифорт, все кончено, — раздался из громкоговорителей голос Стангера. — Несколько твоих сторонников у нас в руках. И все у нас на крючке, кроме тебя. Покажись».
— У чертей в пекле я тебе покажусь.
Произнес ли я это вслух? Не могу сказать с уверенностью. Мы стали подниматься по лестнице на третий уровень.
— Па?
— Да, сынок?
— Я так напугался, что ни о чем не мог думать.
— Мы все такие.
В коридоре, у лестницы, на тележке с электроприводом пытались куда-то ехать трое матросов. Я поднял лазер. Они бросились врассыпную. Предоставленная самой себе, тележка медленно поплыла в воздухе.
Уровень 2.
— Я хочу... — Майкл прерывисто дышал. — Хочу сказать, пока есть возможность. — Он помог мне опуститься на палубу. — Я знаю, что вы не настоящий мой отец. Но... — Он смущенно поежился. — Жаль, что не настоящий.
— Никогда так не говори. — У ближайшей стены словно возникло укоризненное лицо Алекса.
— Я прошу прощения за все глупости, которые совершил. Знаю, что никогда не буду значить для вас то же, что Фити, но и так все в порядке. — Он схватил меня за руку. — Вот что я хотел сказать. Все в порядке.
Мне следовало пожурить его, но я не мог. Не мог после того, как он распахнул передо мной свою душу.
— Спасибо тебе, — почти прошептал я.
— Вы уходите... — Это было скорее утверждение, чем вопрос.
— Я собираюсь умереть, сынок. — Странно, но я ощущал умиротворение.
— Как я могу...
— Вот он!
Я выхватил лазер и, не целясь, открыл огонь. Раздался крик, посыпались искры. Помогая себе одной тростью, я поспешил к лестнице. Мелькнула тень. Я выстрелил. — Стреляй по нему, гард!
Выстрел по нам был очень неточным. Вспышка врезалась в стену. Я схватился за перила и со всей силы рванулся вверх. Пролетел над площадкой, продолжая стрелять, пока не ударился о потолок.
Чей-то вскрик. Еще выстрелы.
Тишина.
Я медленно двигался по инерции. Будучи почти беспомощным в воздухе, я ждал, когда подплыву к стенке.
Майкл оттолкнулся навстречу и летел по инерции ко мне. Мы вместе вплыли на лестничную площадку. Я схватился за поручень, подтолкнул себя к лестнице.
Еще один уровень.
— Как я могу помочь, па?
— Никак не можешь. Я хочу тебя спасти.
— Нет. — Его голос дрожал. — Я помогу.
Многие годы назад я предложил Фити умереть вместе со мной. И он охотно присоединился ко мне в космическом катере, чтобы принять удар лазеров орбитальной станции.
Молодые люди, оказывавшиеся рядом со мной, все время готовы были по первому моему зову расстаться с жизнью. Такая уж выдалась мне судьба. Ты уверен, сынок?
— Да, сэр. — Он посмотрел вниз, на свои брюки, и покраснел.
Уровень 1. Здесь коридорные переборки были закрыты. Послышались голоса. Я непроизвольно толкнул Майкла вниз по лестнице.
— Вот он! — Лазерная винтовка почти уперлась мне в грудь. — Ты, дрянь паршивая, сюда давай. Брось лазер!
Меня бы прикончили в мгновение ока. Пытаться выстрелить было бесполезно, и я вяло отдал пистолет.
Их было трое, и все вооружены. Но лазер имелся только у одного, у остальных — простые дубинки и станнеры.
— Встать по стойке «смирно», все вы! — разнесся по пролету суровый ледяной голос. Очень молодой гардемарин двигался вверх по лестнице.
Один из матросов попытался вытянуться, но понял, что в условиях нулевой гравитации это невозможно. Двое других только раскрыли рты от удивления.
— Кто вы, сэр?
— Гардемарин Тамаров. Недавно прибыл. — Это было произнесено с откровенным апломбом. — Поймали его? Превосходно. Я доставлю его к капитану. — Он протянул руку. — Дайте мне винтовку.
— Сэр, я бы лучше...
— Это приказ.
Требования дисциплины выполняются автоматически.
— Слушаюсь, сэр. — Отплыв от меня, матрос протянул Тамарову винтовку.
— Иди сюда, ты. — Гардемарин подтянул меня поближе. — Вот что, парни, лейтенант Гарроу нуждается в помощи на кухне. Окажите ему поддержку.
— А если этот сбежит...
— Я один лягу на скамью для порки. Эти слова вызвали нервные улыбки.
Так точно, сэр.
И они ретировались вниз по лестнице. Когда они скрылись из виду, Майкл вложил винтовку мне в руки:
— Я думал, что в штаны наложу от страха!
— Теперь не наложишь.
Я как бы невзначай сжал его плечо и ободряюще похлопал, словно его смелость была ничуть не больше, чем я и ждал:
— Лазерный отсек в девятой секции. Давай туда.
У переборки на границе с восьмой секцией я пальнул из винтовки в замок люка. Завыли сирены. Я выстрелил снова, уже выше. Майкл развел половинки люка в стороны. Мы прошли дальше.
— Давай побыстрее!
Нам требовалось миновать одну секцию. Зажав винтовку под мышкой и отталкиваясь тростями, точно лыжными палками, я двигался вперед, перелетая от пола к потолку и обратно.
В винтовке еще остались заряды. Я принялся стрелять еще за несколько метров до переборки. Замок задымился и начал плавиться. Панель слегка сморщилась. Майкл протянул руку, чтобы схватить ее.
— Осторожно, горячая.
Он осторожно раздвинул половинки проема. Я проскочил через щель, стреляя на ходу. За дверью кабины мелькнуло и спряталось чье-то лицо. Пассажир или член экипажа? Разбираться было некогда, я не мог рисковать. Я выстрелил. Из-за стенки раздался стон.
Я схватился за поручень и изо всей силы толкнулся вперед.
Выли сирены. Стангер наверняка знал, где я нахожусь.
У лазерного отсека дежурили трое вооруженных людей. Только один из них смотрел в мою сторону. Мы выстрелили в одно мгновение. Ботинок у меня слегка обожгло, палуба подо мной задымилась и зашипела. Противник же мой разлетелся на куски из огня и крови. Я вскрикнул от теплового удара. Бибикнуло предупреждение, что остался один заряд. Я снова выстрелил, целясь в стену. Огненные шарики ударили в лицо матросу. Он с воплем отлетел от потолка к палубе. Третий ретировался.
Сигнальная лампочка на винтовке показывала, что зарядов больше нет. Смачно выругавшись, я запустил ее в коридор и вытащил свой пистолет. Толкнув Майкла в хозяйственное помещение, я двинулся к сломанной двери лазерного отсека.
Внутри замерли от страха три техника.
Я оттолкнулся и подлетел к креслу, привинченному к палубе.
— Убирайтесь отсюда!
Цепляясь друг за друга, они поспешили в коридор.
Два ряда пультов управления лазерами, каждый с монитором и всевозможной электроникой. В бою каждое кресло кем-то занято.
Церемониться было некогда. Уперевшись как следует тростями, я прицелился в первый пульт управления и нажал на спусковой крючок своего лазера. Вспыхнуло пламя, посыпались искры. Взвыли сирены.
Второй пульт управления. Придется перезарядить лазер, чтобы вывести из строя их все.
Третий.
— Одно движение — и ты труп. — Раздался за моей спиной тихий, беспощадный голос. И так хорошо мне знакомый.
Я медленно повернул голову. Этого не могло быть. И тем не менее...
Это была Карен Барнс.
Следовало повернуть мой пистолет. Я и хотел так сделать. Но вместо этого стоял, словно превратившись в соляной столб, и лишь разевал рот, не в силах постичь происходящее.
— Не пытайся и шевельнуться, Сифорт. — Ее пистолет был направлен прямо на меня, сигнальная лампочка, не мигая, светилась зеленым.
— Что ты... откуда... Бог ты мой!
— Очень красноречиво. — Ее пистолет выразительно шевельнулся. — Положи лазер.
— Зачем ты здесь, на корабле?
— Ты ведь никогда не мог найти ключика к разгадке? — Она хрипло хохотнула. — Держу пари, ты считал меня одной из этих придурков из Лиги экологического действия.
— А разве нет?
— Стангер сильно раздражен, ты ведь устроил веселенькую погоню за нами. Положи свой пистолет, а не то я прострелю тебе руку. Я бы прикончила тебя на месте, но капитан хочет казнить тебя публично.
— Стреляй. — Я не собирался расставаться с лазером. Мне хотелось получить ответы на некоторые вопросы. — Лига экологического действия была против поддержки Флота. Если ты не с ними, то что ж ты тогда делаешь? — Мои пальцы судорожно сжали трости.
— «Зеленые» — такие рохли. Их нужно постоянно подстегивать, и я была рада им в этом помочь. Бомба в Ротонде стала хорошим толчком. Ситуация была беспроигрышная. Или ты погибнешь и Валера начнет поддерживать Флот, или ты выживешь и у тебя не останется другого выбора, как прихлопнуть «зеленых». — Она нахмурилась. — Только ты этого не сделал. Каким-то образом тебе удавалось держать в секрете свои планы. Будь я проклята, если знаю как, но у тебя это получалось. И мы были вынуждены приступить к решительным действиям.
— То есть похитить меня? Зачем?
— Вы так усердно пасли эту милашку Сару и ее ребят. Они не знали моего имени, но видели меня. Я появилась не вовремя, потому что мы пришли за тобой. Мне требовалось только вытащить тебя из резиденции, за воротами нас ждала машина, а дальше — шаттл. Мы бы доставили тебя сюда. Если бы мне повезло, мы бы использовали твои заявления как нам угодно. Как ты, черт тебя подери, сумел выбраться из шкафа? Ты ж не можешь ходить.
— Телепортировался. Но зачем, Карен? Какова цель?
— В конечном счете — возродить Флот. Ты это знал. В какое-то время мы даже надеялись, что ты присоединишься к нам... Не шевели руками.
Я замер.
— Ну, а зачем было бомбить мою резиденцию?
— Это даже ты можешь сообразить. Ты не хотел сотрудничать с нами и встал у нас на пути.
Они победили. В итоге, полностью и окончательно. Объединенных Наций больше не будет. Флот, с его нынешними надменными лидерами, будет править миром.
— А Букер?
— Он мертв. Тряпка. Замучили угрызения совести. Он мог подставить нас всех.
— А кто был в Барселоне?
— В смысле кто звонил? Всего лишь имитация голоса.
Значит, нас водили за нос все это время. Я сосредоточился. Выхода не было. Мне оставалось лишь отомстить. Лазер снят с предохранителя: чуть-чуть нажать на спусковой крючок — и оружие извергнет огненный вихрь. Если я когда-то взял ее к себе... Чтобы отвлечь Карен, я спросил:
— А как ты сюда попала?
— Нашла женщину, которая на меня похожа, и позаимствовала у нее идентификационное удостоверение. Она была из ВВС ООН, и благодаря этому я попала на орбитальную станцию. — Она усмехнулась. — А потом я позвонила Стангеру.
Не в силах что-то сказать я принялся исполнять древний ритуал:
«Пресвятая дева Мария...»
Глаза Карен сузились. Пистолет в ее руке слегка качнулся, и она потянулась к креслу, словно ища опоры.
Вдруг я тоже это почувствовал. Палуба медленно поплыла мне навстречу. Я непроизвольно выпустил трости, чтобы смягчить удар. Пистолет покатился по палубе.
Тело стало наливаться тяжестью.
Я был слишком далеко от пульта управления, чтобы дотянуться до него. Через несколько секунд гравитроны заработали на полную мощь, и сила тяжести выросла до земной. У меня на коже выступили капли пота. Я отчаянно старался дотянуться до своих тростей. Каким-то образом, балансируя, я оставался стоять на ногах, но спину мою лизали языки жгучей боли. Я часто и быстро дышал.
— В чем дело, мистер Сифорт? — ядовито промурлыкала она. — Вам тяжело стоять? Вы были у доктора Дженили?
Я только проскрипел зубами в ответ.
«Всему экипажу собраться в обеденном зале второго уровня. Помощникам машинистов доложить лишь после того, как будут восстановлены кормовые и срединные гравитроны»,-послышался из динамиков голос Стангера.
Карен замахнулась, словно собираясь меня ударить. Я уклонился, думая, что вот-вот развалюсь надвое.
Из коридора выпрыгнуло чье-то гибкое тело и бросилось ей на спину. Барнс покачнулась. Мне оставалось только наблюдать, потому что все мои силы уходили на то, чтобы не упасть. Майкл схватил ее за шею под подбородком и изо всех сил сжал.
Она резким движением сбросила мальчишку. Наотмашь ударила ребром ладони по плечу. Потом заехала ему по животу. Он вскрикнул и скорчился.
Бросив взгляд на меня, Карен убедилась, что с этой стороны ей ничто не угрожает. Тогда она рывком подняла Майкла на ноги и начала методично, жестоко его избивать. Опытной рукой она наносила удары по ребрам, желудку, груди. Била кулаками по лицу.
— Прекрати! — прохрипел я.
Страшный удар в подреберье, и изо рта у Майкла вылетела слюна. Его лицо позеленело.
Я попытался сделать хоть шаг. Тут же мою спину обожгла адская боль. Я стал задыхаться.
Майкл обмяк, наполовину потеряв сознание.
— Не надо, прошу тебя! Пусть он живет. Я сделаю все, что ты хочешь!
— Он напал на меня. — Железной хваткой прижав Тамарова к стене, Варне наносила удары по бокам, желудку, паху. — А мне это не нравится.
— Карен, бога ради...
Она снова заехала ему по лицу. Наотмашь тыльной стороной ладони, словно выстрелила из винтовки. Еще раз. У мальчика пошла кровь.
Карен втянула воздух в легкие — дышалось ей легко и бодро.
Я не решался произнести хоть слово. Ярость застилала глаза, заслоняя даже всепоглощающую боль. Нечеловеческими усилиями я заставлял себя держаться прямо.
Женщина дотянулась до пульта управления, набрала номер.
— Капитанский мостик, докладывает лейтенант Варне. Я его взяла, капитан. Он беспомощен, не может ходить при земной гравитации. Куда его доставить?
Слушая ответ, она беспечно повернулась ко мне спиной, прикрыла одно ухо. Не обращая внимания на дикую боль, я перенес тяжесть на левую ногу.
— Слушаюсь, сэр. Он в плохом состоянии, так что, наверное, мне придется его нести. Буду через несколько минут.
Карен положила на место трубку.
— Он даст тебе возможность стать свидетелем казни... Правой рукой я быстро подкинул трость и подхватил за сапожок. Падая, я описал ею большую дугу. Рукоятка трости ударила Карен в висок.
Женщина повалилась на палубу. Я упал рядом. Что-то звякнуло. Мои ноги конвульсивно задергались. Я сжал зубы, всячески стараясь не прикусить язык. Боль была неописуемой.
По отсеку разнесся страшный крик. Мой собственный. И тут же оборвался.
Тишина.
К немалой моей досаде, Карен начала медленно подниматься на колени — похоже, я приложился недостаточно сильно. Другого шанса мне уже не представится. — Ах, ты... долбаный... сукин сын.
Она потянулась за лазером.
Пистолет был на предохранителе. Варне сняла его, тряхнула головой, словно прислушиваясь. Застонала. Потерла виски, раскачиваясь взад-вперед. Пронизанные мукой глаза встретились с моими. Карен отвела руку от уха — по ладони струилась кровь. Медленно, словно во сне, женщина упала лицом вниз. Из обоих ушей текла кровь. Обширное кровоизлияние в мозг. Жаль.
Я силился отползти от растекающейся лужи крови. Позвоночник пронзила несусветная боль. Каким-то образом я приподнялся на локтях, подождал, пока красный туман перед глазами рассеется. Потащил свое тело к двери. Майкл лежал у стены, словно заснув. Дыхание его было неровным, лицо мертвенно-бледным.
Я потянулся за пистолетом Карен. Еще остались панели управления лазерами, которые надлежало сжечь. Я мертвой хваткой вцепился в пистолет.
Громкоговорители щелкнули.
«Лейтенант Варне, принесите его в обеденный зал. Мы ждем».
Почему в обеденный зал? Обычно казни происходят в двигательном отсеке, а почему сейчас не там? Или это была моя капитанская привычка? Я лежал, словно во сне.
«Прости меня, Господи. Ты завел меня слишком далеко. Я больше ничего не могу, и ничто меня уже особо не заботит. Я ненавижу их — Стангера, адмирала Хоя, Карен. Нет, она умерла. Но я все еще ее ненавижу. Возможно, я ненавижу даже Тебя».
Сзади послышался тихий всхлип. Медленно, вздрагивая при каждом движении, я поднялся на колени. Стараясь не вскрикнуть от боли, я немного отполз назад, передвинув одну ногу. Потом другую.
Больше, казалось, я не мог сделать ни движения.
Что-то бессознательно бормоча, я подполз к стене и прислонился к ней. Попробовал снова. Когда часть моего веса перешла на опору, стало легче, хоть и совсем ненамного. С пистолетом за ремнем, опираясь о трости, я подполз на коленях к выходу. Чтобы перелезть через люк, мне пришлось вручную поднимать ноги с помощью трости.
Выбравшись наружу, я пополз по пустынному коридору.
Казалось, это будет продолжаться вечность.
«Мы согрешили, мы ужасно согрешили, мы грешники, мы раскаиваемся в наших грехах... Ты не слушаешь. Возможно, Ты никогда не слушал. Зачем же я тогда делаю это? Из чувства долга? О, Господи, как больно. Хоть бы вздохнуть. Подожди минутку... Что за долг без Тебя? Хорошо, возможно, Ты слышишь — и сейчас и всегда. Но тогда почему Ты никогда не даешь ответа?
Думаю, я должен попросить прощения. Хотя, сказать по правде, я в этом не уверен...»
Из каюты высунулась чья-то голова. Пассажирка. На миг ее глаза остановились на мне, и она нырнула обратно. Дверь захлопнулась.
Я прополз мимо спортивного зала. Покоробившийся ковер, испускающий мерзкий, тошнотворный дух. Один бесконечный фут сменял другой. Я полз и полз, и стенка была моим верным другом. Моя рука, все время подтягивавшая бессильные ноги, стала уже болеть.
Гауптвахта... Тоброк был там или нет? Нет, он погиб, вместе с Арлиной и Филипом. Или ожидает казни. Я втянул его в борьбу, которая его и не касалась.
Во время своего бесконечного перехода я прополз мимо каюты главного старшины корабельной полиции.
«Подожди, Сифорт. Ты кое-что забыл. Да, ты забыл, что все это совершенно безнадежно. Ты проиграл. Ты ползешь, чтобы увидеть раздувшийся язык повешенной Арлины, последние конвульсии твоего сына.
Нет. Что-то еще...»
Осторожно потянувшись тростью, я ударил по дверной панели над головой. Я не знал, чего добиваюсь. В этом помещении имелся пульт управления, и там я не так давно встретил Тоброка. Там были комнаты, кресло... Ничего больше.
«Надо двигаться дальше. Стоп! Кресло. Не то, что рядом с пультами управления, а на колесах.
Боже, это будет так больно. Неужели Ты... Нет. Ты не допустишь этого».
Я схватился одной рукой за кронштейн, несколько раз вздохнул, постарался обрести равновесие. Держась одной рукой за кронштейн, я немного приподнялся, словно пытаясь встать на колени.
Быстро же я узнал, что такое ад. Хуже быть уж точно не может.
Потея всеми порами, я дюйм за дюймом полз к креслу. Мускулы мои одеревенели. Я приподнялся и упал грудью на сиденье, словно приготовившись к порке. В глазах помутилось.
Предельно осторожно я отодвинулся назад. Я не смог бы сделать это еще раз. На самом деле, не был уверен, что еще раз...
Кресло оказалось совсем рядом с моими ногами. Еще дюйм. Другой.
Я что-то бормотал про себя, полузакрыв глаза. Было нестерпимо жарко. Через некоторое время я заморгал, стараясь вернуть зрению резкость.
Рубашка была насквозь мокрой.
Но сидел я таки в кресле.
Я попробовал осторожно потянуться вниз, чтобы подхватить трость. Если я оттолкнусь от палубы... нет, под таким углом не поднять. Еще раз. Поднял.
Как мчится обезумевший от страсти юноша к своей любимой в древнем каноэ, так я катил в кресле по коридору.
Ковер сильно замедлял движение.
«...к смерти за пиратство и убийство. Приговор будет приведен в исполнение немедленно».
«Греби быстрее, Сифорт, — велел я себе. — Только не промочи ноги. Господу бы это не понравилось. В шатком каноэ, с Сэйтором, слишком...»
Я вздрогнул и очнулся. Двери обеденного зала были совсем близко. Последний рывок, от которого я закашлялся желчью. Больше такого мне не выдержать.
Я приблизился к дверному проему. Коридорчик, что вел прямо к обеденному залу, перекрыли ряды матросов и офицеров. Они стояли по команде «вольно», держа руки со сцепленными пальцами за спиной.
Перед ними стояла, пошатываясь, Арлина, и ее золотисто-каштановые волосы были запачканы кровью. Дерек лежал согнутый пополам на накрахмаленной льняной скатерти. Руки у него были крепко связаны за спиной, а рот заклеен липкой лентой.
Гардемарин, совсем молодой мальчишка, что получил от меня наряды. Матрос из команды Тобрука. Все связаны.
Серая кадетская форма Ансельма стала темно-багровой, заскорузлой от крови. Тэд стоял покачиваясь, словно во сне, безжизненные глаза смотрели в никуда.
Я сидел на своем пистолете. Потянулся за ним, и меня пронзила мучительная боль.
Джаред Тенер стоял на прочном столе, и его держали два матроса. На шее у него болталась петля, а конец веревки был закреплен за балку на потолке. Он извивался, отчаянно старался освободиться от опутавших его веревок. Я еще раз протянул руку за пистолетом, но лазер был крепко прижат всем моим весом.
Джаред завывал сквозь скотч. Его вопли доносились до меня через обеденный зал. Тенер сучил ногами, пытаясь вырваться из захвата державшего его матроса, а из его разодранных запястий текла кровь.
Ниже двое дюжих матросов боролись с Филипом. Связанный липкой лентой, он делал выпады и мотал головой в отчаянных попытках добраться до Джареда. Глаза с застывшей в них мольбой были устремлены на друга. Я высвободил наконец лазер и снял его с предохранителя. В этот момент по кивку Стангера матросы столкнули Джареда со стола, и он камнем упал вниз.
Я выстрелил, целясь в одного из членов экипажа. Затем в другого, который держал за руки Фити. В стороны брызнула кровь. Повешенный Джаред задергался в конвульсиях и затих. Матросы попадали на палубу. Послышались крики, команды.
Глаза Стангера встретились с моими. Я прицелился. Он нырнул за колонну. Я дал очередь по тому месту, где он стоял.
Кто-то посмелее бросился к моему креслу. Сильный удар миновал меня, но кресло отлетело от дверей, и они закрылись.
Я остановился у противоположной стены. Мою спину согнуло спазмом боли. Лазер я по-прежнему держал перед глазами. Сжимая его двумя руками, стрелял без остановки. Дверь обеденного зала дымилась и шипела.
Раздался короткий писк: заряды в моем пистолете закончились.
Ничего не видя от ярости, я покатил на восток, отталкиваясь тростью. Требовалось раздобыть другой лазер. Я проехал через разделявшую секции переборку.
— Это капитан! Лейтенант Гарроу, закройте все коридорные переборки. Я буду использовать собственные коды. Ждите моих указаний, я буду на капитанском мостике. Мы казним мятежников, когда этот маньяк будет мертв.
За моей спиной зашипела, закрываясь, переборка. Я повернулся. Еще был виден обеденный зал. Появился матрос — то ли более смелый, чем остальные, то ли потерявший рассудок во время бойни. Он держал в руке лазер. Наши глаза встретились. Переборка закрывалась. Боец нырнул вперед, и ему чуть не отрубило ноги. Матрос проворно вскочил на ноги.
Мой голос был ледяным:
— Брось пистолет, парень. — Я направил свой незаряженный лазер прямо ему в лицо.
Его глаза остановились на лазере в его опущенной руке.
— Одно движение — и ты труп. Отпусти его. — В моем голосе было столько ярости, что это испугало и меня самого.
Он судорожно сглотнул слюну. Лазер упал на палубу.
— Повернись крутом.
Он подчинился. Положив свой пистолет на колени, я, отталкиваясь тростью, покатил по коридору.
— Наклонись, возьми лазер за ствол и протяни его назад, не поворачиваясь. — Я бы никогда не смог поднять его сам, не упав при этом в обморок.
Взяв его лазер, я снял оружие с предохранителя.
— Вы убьете меня? — дрожащим голосом спросил он.
— Думаю, да.
Встав на колени, он перекрестился и наклонил голову. Я немного пришел в себя. Взял свой незаряженный пистолет и резко ударил матроса по голове за ухом. Он рухнул на ковер.
Все коридорные переборки были закрыты. Даже если я выжгу замки, у меня не хватит сил, чтобы их открыть. Я катился мимо воздушного шлюза, который по глупости разрезал в давние-стародавние времена, чтобы помочь моим «пиратам» проникнуть на корабль. У экипажа Стангера не было времени отремонтировать люк, вход был закрыт лентой с предупреждающей надписью.
Стангер вот-вот доберется до капитанского мостика, чтобы оттуда организовать свою охоту на человека. И команда начнет, не зная жалости, развлекаться. У меня в жизни осталась только одна цель. Я долго катил до конца седьмой секции. Как открыть эту проклятую богом переборку? Остановившись в нескольких метрах, я злобно на нее посмотрел. «Нет. Есть и другой путь».
Игнорируя обжигающую боль, я, работая тростями, поехал обратно, к разрезанному шлюзу. От декомпрессии защищал только внешний люк.
Сначала — к шкафчику со скафандрами. Я прицелился лазером, нажал на спусковой крючок и отстрелил задвижку. Вытянувшись, сбросил скафандр с полки над моей головой.
А теперь следовало сделать невозможное. Я пошевелил торсом. С руками проблем не будет, но ноги?..
Сжав зубы, я наклонился вперед и стал натягивать жесткую ткань скафандра себе на ноги. Мне пришлось остановиться и прислониться к холодному дюралюминиевому шкафчику и подождать, когда безжалостная боль, | угрожавшая, казалось бы, высосать из меня жизнь, уменьшится до пульсации.
Почему они все еще не открыли коридорные переборки, чтобы напасть до меня? Ждут, пока Стангер доберется до безопасного капитанского мостика? Или матросы занимают позиции, чтобы атаковать меня сразу с обеих сторон?
Одна нога. Теперь другая. Когда я закончу, надо будет каким-то образом встать, чтобы застегнуть скафандр.
Я бормотал ругательства, напевал старые песенки и вспоминал уроки, которые много лет назад давал мне отец, держа в руках старую Библию и прихлебывая горячий чай.
— Боже, будь оно все проклято, один я с этим не справлюсь.
Ноги были в скафандре. Я занялся торсом. Шлем подождет, пока не застегнусь.
— Приди ко мне и помоги, чтобы мы могли одолеть Гидеона!
Что я бормотал? Больше ничего нельзя было понять.
Я подкатил к шлюзу, поднял пистолет и выстрелил в окошко разрезанного люка. Посыпалось стекло. Я несколько раз вздохнул, чтобы прийти в себя. Потом просунул руку через отверстие, сжал зубы и нечеловеческим усилием воли заставил себя приподняться.
«О, Боже. Нет. Я этого не выдержу».
Свободной рукой я начал отчаянно бить по скафандру, закрывая зажимы-защелки.
Закончив, я откинулся назад в кресле, стараясь не потерять сознание.
«Времени нет, Сифорт. Они вот-вот придут за тобой. Прислонись спиной к шкафчику... Так, подними шлем. Надень его. Кислородный баллон. На чехол не обращай внимания, пусть лежит на коленях. Защелкни зажимы сзади. Прислонись к шкафчику».
Я просунул руку через иллюминатор, нащупал задвижку. Резаком я, как выяснилось, почти полностью разрушил внутренний люк — он легко скользнул в сторону. Я закатился внутрь.
Что бы я ни делал, давление воздуха не даст открыть внешний люк. И не было возможности закрыть внутренний. Несколько секунд я колебался, понимая, что погибнут пассажиры. Но Стангера надо было остановить во что бы то ни стало — иначе его сообщники установят диктатуру, станут подавлять колонии, сделают своими узниками миллиарды жителей Земли.
Я направил лазер на иллюминатор. Стекло раскалилось, задрожало. Завыли сирены. Стекло резко вылетело. Я сунул голову в коридор, навстречу потоку выходящего воздуха.
В корабле все было тихо. Стангер закрыл все коридорные переборки, и декомпрессия произошла только в моей секции. Надо ли мне помолиться за пассажиров, которых я решился убить? Нет. Это явилось бы богохульством. Рядом с обеденным залом было всего несколько кабин. Возможно, их обитатели бежали. Или же Стангер куда-то их перевел, подальше от потенциально опасного воздушного шлюза. А может... Я никогда этого не узнаю.
Дышать в скафандре было тяжело. Я толчком открыл внешний люк. Помогая себе тростью, подкатился в кресле, чтобы схватиться за поручень, и вывалился наружу. Металлический корпус корабля блокировал гравитационное поле. Мое тело тут же стало невесомым. Боль в спине уменьшилась — словно уснул до поры до времени вулкан.
Я включил мои ручные магниты. Волоча за собой ноги и трость, я дюйм за дюймом двигался вдоль корпуса к носу корабля, перебирая руками.
Один Господь Бог знал, что предпринимал в этот момент Стангер и что он планировал. Я пытался спастись — примерно это он должен был предвидеть. Станет ли он меня преследовать? Будет ли рад увидеть мой конец?
Этого я не знал.
И это меня больше не заботило.

20.

С большим трудом, медленно, я перебрался с одного диска-уровня на другой. Вдоль всего первого уровня тянулась одна из гигантских причальных камер «Галактики».
Казалось, прошла целая жизнь, прежде чем я подплыл к огромному люку, открывавшему вход в причальную камеру. Никакой щели, чтобы попасть в нее, не было видно.
Но она мне и не требовалась. Рядом был служебный люк — для членов экипажа, работавших в камере.
Я нажал на кнопку.
Люк скользнул в сторону.
Стангер не подумал о том, чтобы заблокировать доступ к капитанскому мостику. И зачем бы он стал это делать? Из соображений безопасности замки открывались снаружи. А какой член экипажа решился бы заняться ремонтом изнутри? Чтобы его выбросило в безвоздушное пространство и он не мог бы вернуться обратно?.. Несмотря на мое и без того несчастное положение, я вздрогнул.
Я вполз в люк по-пластунски. Гравитация немедленно прижала меня к палубе. Я протянул трость, захлопнул за собой люк и подождал, пока закроются замки. Тут же у замка и на капитанском мостике зажглись сигнальные лампочки.
Теперь Стангеру было известно мое местонахождение. Я ткнул внутренний люк. Он скользнул в сторону — и тут же замигал сигнал тревоги.
Сдерживая стоны, я вполз внутрь.
Стекло моего шлема запотело. Выругавшись, я снял его. Лазер был у меня в кобуре. Я отстегнул на ней застежку.
«Ползи, Сифорт. Пусть будет больно. Это ненадолго».
Взлетно-посадочная камера была огромной, но я находился около шлюза, ведущего в коридор первого уровня. Я полз по палубе, подтягивая ноги руками.
Я впал в такое состояние, что уже не ощущал особой боли. Это помогало быстрее ползти. Насколько я помнил, у меня осталась пара зарядов, чтобы отправить самого себя в ад. Ни в каком пекле мне не могли причинить больших страданий, чем я уже испытал.
Позади меня поблескивал в тишине космический катер. На корабле наверняка подумают, что я хотел его увести.
Как я и ожидал, сигнальная лампочка на шлюзе между камерой и первым уровнем начала мигать. Я лег на палубу и стал ждать, направив ствол пистолета вперед. Крышка внутреннего люка скользнула вбок. Я выстрелил в сторону шлюза. Послышались приглушенные скафандрами крики. Мой лазер пискнул: оставался один заряд. Я поставил пистолет на предохранитель.
«Это капитан. Он в приемной камере. Паннер и Гос-сет, соберите команду из двадцати человек и встречайте его в секции 7, надо с этим покончить. Если увидите его первыми, открывайте огонь на поражение».
Я подполз к шлюзу. Забрался в него, упав на дымящееся тело. Ткнул внутренний люк.
Декомпрессии не было ни с одной стороны, и нормализовывать давление не было необходимости. Люк открылся.
Я оказался в коридоре.
Где-то рядом находился капитанский мостик, это было мне известно. Но в каком направлении?
На западе. Он непременно должен быть на западе. У меня просто не осталось бы сил, чтобы исправить ошибку.
Коридор оказался пуст. Этого следовало ожидать: команду отослали к обеденному залу. Но кто-то все же должен был охранять капитанский мостик. Стангер называл лейтенанта Гарроу...
Пользуясь уже испытанным методом, я двигался вдоль стены, руками приподнимая то одну ногу, то другую. Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций адмирал Сифорт совершенствовался в своем любимом занятии — ползании. Что-то напевая про себя. Весь в поту.
Впереди на палубе валялось что-то бесформенное. Всматриваться времени не было.
«Вперед, Сифорт. Ты почти у цели».
Я преодолел последние несколько метров до мостика.
Весь дрожа, я распластался на палубе и смотрел на закрытый люк.
Справа от меня лежало чье-то ужасно обгоревшее тело. Я с трудом различил, что униформа погибшего была серой.
Безжизненные глаза, простое юношеское лицо искажено агонией.
Из груди у меня вырвался приглушенный крик. Моя ладонь скользнула в сторону и сжала безжизненную руку Дэнила Бевина.
Мы лежали рядом в коридоре у капитанского мостика. Время от времени я проверял предохранитель лазера и убеждался, что остался еще один заряд.
«Это я сотворил с тобой такое. Я убил Тебя. Ты был еще совсем мальчишкой. Я вытащил тебя из Академии. Я смеялся над Тобой. Прости меня, Дэнил. Или это сам Господь Бог? Я слишком устал. Простите меня оба.
Ты оставил его со мной, под мою ответственность, и я погубил его, как погубил их всех. Почему Ты не остановил меня?»
Я дотронулся до холодного запястья Дэнила.
«Теперь все, что будет, — будет лучше. Я одену тебя в новую серую форму. Тэд снимет твои обуглившиеся тряпки.
Боже, я ненавижу Тебя за то, что не остановил меня. Ты всегда можешь это сделать. А теперь Ты отвернулся от меня — но зачем от него? Он был одним из рабов Твоих».
В коридоре было тихо и пустынно.
Прижав подбородок к полу, я дремал в метре от толстого металлического люка, ведущего на капитанский мостик. Зажатый в правой руке пистолет был нацелен вперед. Время от времени меня посещала мысль перенацелить его себе в лицо и присоединиться к Дэнилу и Джейсону. Если они примут меня.
Я вспомнил слова Дэнила: «Как вы думаете — если я все буду делать хорошо, меня могут послать на "Галактику", когда я стану гардемарином?»
Он так этого хотел. Вот я и привел его сюда. Выполнил его желание. И его больше никогда никуда не пошлют.
Некоторые из нас становятся орудиями сатаны.
«Насылай громы и молнии и рассеивай людей тех, осыпай их стрелами и поражай насмерть».
Остался один выстрел. Палец стал неметь.
По спине у меня плясали горячие ножи.
Дэнил преклонил колени перед могилой Джейсона, коснувшись меня своим маленьким телом. Встретились ли вы, вы двое? Говорите ли вы обо мне? Станете ли осуждать меня, как следовало бы?
Я успокаивающе пожал руку Дэнила. Искушению остаться в живых я не поддамся. Ствол моего пистолета стал медленно поворачиваться. Вот он направлен в мой жаждущий смертельного огня рот...
Люк капитанского мостика начал открываться.
Показалась пара начищенных ботинок.
Запястье мое мигом повернулось. Я нажал на спусковой крючок. Ботинки исчезли во вспышке огня.
Раздался тяжелый стук. Капитан Стангер упал лицом на палубу. Его глаза вылезали из орбит. Он дико кричал, бился о палубу, снова кричал...
Кто-то нажал кнопку. Люк начал закрываться.
Я лежал на дрожащей палубе, лаская руку Дэнила...
— Капитан Сифорт? Я ничего не ответил.
— Сэр, не стреляйте. Пожалуйста, сэр.
Я не мог сделать и движения. Боль в спине перешла в новое качество. Онемение принесло облегчение.
— Я прочитал судовой журнал, когда вводил информацию о смерти капитана. Я хочу выйти. Я не вооружен. Даю слово, я оставил свой пистолет на приборной доске. Вы слышите меня?
Я лежал молча, прислонившись щекой к холодной палубе. Пусть выходит, если ему хочется. В моем лазере не осталось зарядов. Все, что я мог, — это укусить его за ботинок.
Дверь начала открываться. Мы простерлись друг против друга с Улиссесом Стангером. Его глаза были тусклыми, безжизненными. Мои блестели.
Из-за дверцы люка выглянула крупная голова:
— Сэр? Не надо... Докладывает лейтенант Гарроу. — Его массивное тело было закрыто переборкой.
Меня словно кольнуло, что-то выплыло из глубин моей памяти:
— Ты знал.
— Что знал, сэр?
— Что задумал Стангер. — Мой лазер был направлен на него.
— Мы все... на самом деле нет. Он был капитаном. Что мы могли поделать?
Соблюдение Устава извиняет Флот — всех нас. Это что-то вроде защитной одежды. «Сатана, отстань от меня».
— Должны были исполнить свой долг — сместить его с должности.
— Его благословило на это Адмиралтейство, разве не так? Они бы повесили...
— Никто его не благословлял.
— Разрешите мне выйти?.. Я собственными глазами видел их циркуляры. Он постоянно поддерживал связь с Адмиралтейством в Лондоне.
Адмиралтейство — или то, что от него осталось, — ждало моего доклада с базы в Фарсайде. Стангер и его сообщники наверняка обработали тех членов Адмиралтейства, которые отказались меня поддерживать. Возможно, даже большинство.
— Отправь всех матросов к их спальным койкам. Офицеров — по каютам. Освободи моих людей.
— Слушаюсь, сэр. Простите, мне только надо... — Гарроу вернулся к приборной доске, оставляя кровавые следы. — О Господи Иисусе! — Он шагнул в сторону и вытер ноги. Взглянул на приборную доску. — Только один звонок, сэр. Не по поводу лазера.
— Хорошо.
Лейтенант взял трубку и отдал несколько беспорядочных команд.
Повсюду на «Галактике» послышалось громыхание коридорных переборок, вползающих в свои гнезда.
— Сэр, разрешите мне помочь вам подняться? — Я отрицательно покачал головой: это могло разорвать меня на части. — Лучше вам узнать... — Он облизал губы. — Я звонил на орбитальную станцию... после смерти мистера Стангера... сообщить им.
— Чтобы принять на себя командование?
— Только на короткое время. Они сказали, что пошлют кого-нибудь. И... — Он сглотнул слюну. — Перед этим капитан рассказал им, как вы силой пробрались на борт. Адмирал Хой предложил прислать морских пехотинцев, но Стангер сказал, что это только добавит неразберихи. Что он и сам может вас выбросить. — Гарроу говорил так, словно вынужден был во всем этом признаться.
— Дай мне трубку.
Я набрал номер корабельной радиосети: «Внимание всему экипажу и пассажирам, — проговорил я хриплым голосом. — По приказу Совета Адмиралтейства Организации Объединенных Наций я, Николас Эвин Сифорт, вступаю в командование кораблем ВКС "Галактика ". — Теперь все было сделано. Но несколько жизней уже не вернуть. — Всем офицерам и членам экипажа прибыть к капитанскому мостику для признания моего вступления в должность капитана».
В коридоре за мной послышались шаги. Арлина, а неподалеку от нее Дерек.
— О господи! Вы, там, принесите носилки. Отнесите его в лазарет.
— Нет, — глухим голосом возразил я.
— Вызовите корабельного врача. Быстрее! — Она нежно подняла мою руку.
— Уберите от меня руки! — сказал я холодно. — Я капитан!
— Ник...
— Сэр! — Если я позволю ей разжалобить меня, то не смогу больше ей сопротивляться.
Ее глаза повлажнели:
— Сэр, позвольте мне помочь вам.
— Мне необходимо кое-что сделать. — Адмирал Хой все еще контролировал орбитальную станцию, Симович держал в руках базу Лунаполиса. Их лазеры были направлены на нашу планету. У меня стали путаться мысли. Я постарался взять себя в руки. — Как Филип?
— Жив. Слава богу. — Где он?
— В лазарете. Он...
Я кивнул. Иначе и быть не могло, после гибели Джареда.
— Пошлите кого-нибудь в лазерный отсек. Майкл ранен.
— Слушаюсь, сэр.
Из коридора вышел офицер:
— Кто ранен? Мой боже, капитан! Пораженный ужасом, он прошел мимо меня и уставился на останки Стангера.
Арлина с рычанием развернула врача и опустила его на колени передо мной:
— Помогите ему!
— В чем вы нуждаетесь, сэр?
— Он перенес операцию на спинном мозге. Он был тяжело ранен.
— Достаньте мне кресло с механическим приводом. Врач переводил глаза то на нее, то на меня.
— Я капитан! Выполняйте!
Им пришлось отрывать мои пальцы от руки Дэнила.
Через десять минут, пепельно-бледный, я сидел в доставленном из лазарета кресле рядом с капитанской приборной панелью.
— Обезболивающий укол! Только один. Сейчас же. Я выдавал лишь короткие фразы. И отчаянные выкрики, если открывал рот шире.
— Слушаюсь, сэр.
Я приник к экрану. Мои глаза тускло поблескивали. Галстука не было, рубаха смялась, китель я давно снял. Перед вами адмирал Сифорт, командир экипажа «Галактики».
Офицеры по двое и по трое подходили на капитанский мостик, представлялись и признавали меня своим командиром. Потом настала очередь экипажа, они заходили повзводно. Я сидел, словно высеченный из камня, и так сжимал подлокотники, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Обезболивающий укол не действовал.
На мостик привели Тэда Ансельма. Он тупо отдал мне честь. Лицо его было вялым и безжизненным.
Я предложил ему сесть в кресло дежурного офицера.
— Ты был вместе с Дэнилом?
— Да, сэр. — Голос его звучал, как с другой планеты. Я посмотрел на Арлину, на Дерека:
— Выйдите с мостика. — Я закрыл входную дверь, нажав кнопку на пульте управления. Несколько долгих секунд вглядывался в юношу. — Что случилось?
— Я хочу выйти в отставку. Хочу домой.
— Расскажи мне, — мягко предложил я, — чего ты так боишься?
Он вдруг расплакался. Потом, через некоторое время, сказал:
— Они привели нас на капитанский мостик. Меня и Дэнила. — Тадеуш вытер нос грязным серым рукавом. — Стангер велел Дэнилу вызвать вас, хотел сделать его предателем. Он показал Дэнилу свой лазер, сказал, что застрелит его, если тот не подчинится. — Я закрыл голову руками. — Дэнил заплакал. Стангер ударил его, бросил ему в лицо телефонную трубку. Дэнил позвонил. Но вы не откликнулись. — Лицо Ансельма сделалось еще унылее. — Стангер подождал, потом открыл дверь. Повел Дэнила в коридор. Стангеру пришлось его тащить. Дэнил был не в себе. Он что-то тараторил и умолял. Стангер приложил пистолет к его груди, выстрелил. И оставил его там. Сказал, что это будет вам предупреждение, если вы доберетесь до мостика.
Я поспешно наклонился набок, меня вырвало.
— А что я чувствую... — По лицу Ансельма текли слезы. — В Вашингтоне вы приказали мне присматривать за ним. Но теперь я был так... так... рад, сэр. Что это произошло не со мной. Я хотел, чтобы лучше это случилось с Дэнилом. — Он был наедине со своим страданием. — Я хочу домой. Я должен уйти в отставку.
— О, сынок. — Я хотел прижать его к груди, но парень : слишком много весил.
— Где он? Куда его отнесли?
— В морг лазарета.
Там должен был быть я. — Не отдав чести и даже не спросив разрешения, Ансельм бросился к двери, рывком открыл ее и скрылся в глубине коридора.
Я позвал Арлину.
— В лазерном отсеке кто-то есть?
— Не знаю, сэр.
— Проверь. Три панели приборов разбиты, но оставшиеся... — Перераспределив каналы управления лазерами, мы могли восстановить свою огневую мощь.
— Слушаюсь, сэр.
— Надень униформу. И Дереку скажи. — Я набрал номер двигательного отсека: — Мистер Макэндрюс? У нас есть энергия?
— Да, сэр.
— Двигатели для межзвездных полетов?
— Не повреждены.
— Гравитроны?
— Вы сделали из них винегрет. Мы как раз ими занимаемся.
— Подайте энергию на маневровые двигатели. Я набрал другой номер:
— Отсек связи?
Арлина бесстрастно за мной наблюдала, прислонившись к стене.
— Техник Паннер докладывает, сэр.
— Вы! — У меня задрожали губы. — Отправляйтесь на гауптвахту, скажите Тоброку, что вы под арестом. — Паннер совершил предательство, отдав отсек связи Стангеру, как только мы ушли.
— Слушаюсь, сэр, но мистер Тоброк мертв. Капитан его повесил.
Меня передернуло.
— Доложите тому, кто исполняет его обязанности. Сообщите техникам о вашем смещении с должности. — Я выждал пару мгновений, потом сказал: — Настройте приемники на все доступные частоты, флотские и гражданские. Даю вам полчаса.
А теперь мне следовало кое-что сделать. Больше ждать было нельзя. Я закрыл дверь и посмотрел снизу вверх на лейтенанта Сандерс:
— Мы не при исполнении.
— Мы?
— Да. — Я ждал, надеясь на чудо.
Ее кисть коснулась моего плеча.
Я взял руку Арлины и прижал к губам:
— Можешь ли ты простить меня?
— Тут нечего прощать. Ты капитан. Я признала это, когда дала присягу... Ник, разве ты мало меня знаешь? — Она опустилась на колени. — Я люблю тебя. Не плачь, я не могу этого вынести. — Ее губы были мягкими и сладкими. — Позволь мне отвезти тебя в лазарет.
— Позже. — Скоро времени будет много. — Я хочу увидеть Филипа.
— Он не может говорить.
— Приведи его. Дорогая, найди мне рубаху и китель. И еще — знаки отличия. Я хочу, чтобы мое выступление с капитанского мостика транслировалось на весь мир. Наверное, при одевании мне понадобится твоя помощь.
— Ты приступаешь к исполнению своих обязанностей?
— Через несколько секунд.
Она быстро наклонилась и поцеловала меня.
— Не будь слишком упрямым, — сказала она, идя к дверям. — Береги себя.
«Для чего?»
— Внимание, «Галактика». Адмирал Йохансон с борта местного шаттла Зебра-12 орбитальной станции. Я прибыл по приказу Адмиралтейства принять командование. Мы подойдем к приемной камере второго уровня.
— Отказать им, сэр? — спросил Гарроу. Еще одна назойливая попытка лейтенанта быть полезным.
— Ни в коем случае. Мы его ждем.
— «Галактика», подтвердите, пожалуйста. Имейте в виду, что мы вооружены и находимся в полной боевой готовности.
— Подтвердите, лейтенант. Спросите, сколько их. И запросите их идентификационные номера.
Он все так и передал. На шаттле оказалось девять человек. Трое лейтенантов, несколько морских пехотинцев-сержантов и одно гражданское лицо — главный помощник заместителя Генсека Валера.
— Мистер Кэрр, на капитанский мостик, быстро!
В ожидании я барабанил пальцами по приборной доске. То, что я намеревался сделать, было отвратительно.
Влетел Дерек Кэрр. Он отлично выглядел в новенькой флотской униформе. Жаль, что много лет назад он позволил уволить себя в отставку.
— Лейтенант Кэрр докладывает, сэр.
— Распоряжения, которые я сейчас отдам, выполняются на добровольной основе. Если ты откажешься, это не будет иметь для тебя никаких последствий.
Он молча ждал.
— Возьми людей главстаршины и эвакуируйте всех из секции 5 уровня 2. Действовать надо быстро, но убедитесь, что вы не упустили никого из пассажиров. Надень скафандр. Возьми гаечный ключ и полностью заряженный лазерный пистолет. Понял?
— Да, сэр. — Его лицо ничего не выражало.
— Будучи в скафандре, поприветствуй в шлюзе секции 5 от имени лейтенанта Гарроу группу адмирала Йохансона. Обращайся с ними вежливо и уважительно. Проводи их к шкафчикам для скафандров рядом со шлюзом. Объясни, что ты собирался выйти наружу для ремонта поврежденного датчика. На «Галактике» их несметное количество. Когда прибывшие снимут скафандры, позвони на мостик и спроси мистера Гарроу, где гардемарин, который должен их сопровождать. Потом войди в шлюз.
— Слушаюсь, сэр.
— Включи насосы. Когда внешний люк откроется, заблокируй его гаечным ключом. Потом вытащи лазерный пистолет и прожги внутренний иллюминатор шлюза.
— Сэр!
Я невозмутимо ждал.
— Мистер Сифорт, это же... — Он сглотнул слюну.
— Они виновны в государственной измене, Дерек. Они вооружены. Они убьют или арестуют меня, как только увидят.
— Но... — Он поднял руку, чтобы предупредить дальнейшие объяснения. Несколько секунд взгляд его был прикован к столу. Потом Дерек сказал: — Приказ получен и принят к исполнению, сэр. Что-нибудь еще?
— Как представитель Всевышнего на борту корабля я освобождаю тебя от ответственности, сейчас и на будущее. — Это была одна из многих мерзостей, которую я совершал от Его имени.
— Благодарю вас, сэр. В этом нет необходимости.
Я сидел перед голографокамерой в новенькой форме и с двойной дозой обезболивающего. И Земля, и вся Солнечная система видели мое изможденное лицо, мой хмурый вид. Вне поля зрения камеры, прислонившись к стене, Арлина держала за руку Филипа.
На нижнем уровне техники ремонтировали иллюминатор пятой секции. Когда работы будут закончены, в эту секцию можно будет подать воздух.
— Я — адмирал и Генеральный секретарь Сифорт, действую в рамках полномочий, предоставленных мне военным положением. Корабль Военно-Космических Сил «Галактика» снова в руках правительства. Все воинские части, как ВВС ООН, так и Флота, должны вернуться в свои казармы и ждать дальнейших распоряжений. Коменданты орбитальной станции Флота и базы Лунаполиса будут арестованы.
— Чисно Валера, — продолжал я строго, — снимается с должности заместителя Генерального секретаря Организации Объединенных Наций. В ходе заочного расследования дела он обвинен в государственной измене и приговаривается к смерти. Приговор может быть пересмотрен, если Валера немедленно прибудет на базу Флота «Потомак». Начиная с четырех часов — я посмотрел на часы — восточноамериканского времени каждый чиновник правительства или офицер, который встретит мистера Валера вне пределов базы «Потомак», обязан привести в исполнение смертный приговор. Я сурово посмотрел в камеру:
— Сенаторы, которые продолжают выступать против законной власти, снимаются со всех должностей и до конца жизни лишаются права участвовать в выборах. Я буду нетерпим к любым актам неповиновения, неуважения к законам, пока нынешний кризис не будет разрешен.
Теперь другие вопросы. Джеренс Бранстэд должен быть немедленно освобожден, и ему надлежит приступить к исполнению обязанностей главы моей администрации.
Пакет экологических законов, представленный моей администрацией на рассмотрение Сената, вступает в силу через семь дней, начиная с сегодняшнего. Он будет называться Законом о защите окружающей среды имени Джареда Тенера. — Джаред не был экологическим фанатиком, но Филипу будет приятно, что его погибший друг снова среди нас. — Это все.
Я отключил камеру и откинулся назад, наслаждаясь тем, что боль в спине почти не чувствовалась.
— Ник! Капитан, — еле слышно промолвила Арлина. Я повернулся. Руки Фити сцепились на груди, захватив рубашку. Разодранные пальцы кровоточили. Его невидящий взор был устремлен на приборную доску.
Я оттолкнулся и проехал в кресле сколько мог.
— Филип!
Ноль внимания. Его губы двигались и шептали какие-то цифры.
— Сынок. — Я взял его за руки. — Мы любим тебя. С тобой все в порядке. Постарайся больше не расстраиваться.
Он вырвал руки. Сжал их в кулаки, с силой ударил себя по бокам.
— Вычисляется корень двенадцатой степени. Оставьте меня одного.
— Мне было не вытащить пистолет, — воскликнул я. — Я даже не мог им пошевелить.
Он тупо переводил взгляд с матери на меня и обратно.
— Мне так жаль, Филип!
Глупость моя и некомпетентность. Хуже некуда. Я держал жизнь Джареда в своих руках — и упустил шанс его спасти.
— Он был в ужасе. — Филип говорил спокойно, словно беседовал о погоде. — Мы все умрем. И он бы тоже...
— Сынок, я...
— Но так никто не должен умирать. Ни один человек. — Он закрыл лицо руками.
— Мне надо было катиться быстрее. Следовало взять лазер...
— Я не мог его спасти. Я был там — и не мог помочь. Не мог утешить его. Даже в самом конце он смотрел на меня.
«Ни слова больше! Боже, возьми меня к себе сейчас же. Не могу больше!»
— Сэр, — позвал меня лейтенант Гарроу. — Срочный вызов.
— Позже.
— Это епископ Сэйтор, — благоговейным голосом сказал он. — Патриарх.
— Ты понимаешь, папа? Я не мог ему помочь! Я притянул Филипа к себе. Он оттолкнул меня:
— Ответь на вызов.
— Это не имеет...
— Я никуда не денусь. Ответь.
Я направил взор своих запавших глаз на экран. Высветилось пухлое лицо старейшины патриархов.
— Это епископ Сэйтор, от лица патриархов.
— Прекрасно.
— Отрекитесь от ваших слов немедленно. Валера не виновен. Это был не мятеж. Сенат вправе...
— Нет.
Фрэнсис Сэйтор возглавлял Церковь. Нашу Церковь. Единственную истинную Церковь.
— Экологическое законодательство безумно. Отмените его до...
— Нет!
Он говорил от имени Господа Бога и был во всех отношениях духовным лицом.
— Сифорт, вы не в вашингтонском кабинете. На этот раз я говорю от имени Собора, от лица патриархов Церкви Воссоединения. Ваше правление — одни заблуждения и смертные грехи. Повелеваю вам...
— Нет! — повторил я дрожащим голосом. Он был представителем Бога на Земле.
— Или мы сегодня же отречемся от вас. Публично дезавуируем со ступеней кафедрального собора. Это радикальная мера, которая применяется крайне редко. Предупреждаем, что, если...
Я приподнялся в кресле, не обращая внимания на то, что от боли засверкало в глазах.
— Смотрите, как бы я вас не дезавуировал! Его глаза сузились, словно он был сбит с толку.
— Я дезавуирую вас, Сэйтор! — Глаза у меня бешено сверкали. — И ваш совет патриархов! — Словно что-то надорвалось у меня в душе, как до этого в спине. Моя связь с Ним была разорвана, напрочь и безвозвратно.
— Гореть вам в адском огне. Вы ере...
— И отрекаюсь от Церкви! — По моему лицу катились слезы. — От Церкви, вы слышите, Сэйтор? Будет ли это изменой, если я объявлю о недоверии тому, что, по всеобщему разумению, является орудием Всевышнего? Как мы можем доверить нашу совесть, наши души фанатичной церкви, которую гораздо больше заботит ее материальное преуспеяние, нежели наше выживание?
— Как вы смеете!
— «Подобно тому, как священнослужителям суждено умереть, они не должны быть двуличными, не излишествовать в винопитии, не алкать роскоши и богатства». А как мои избиратели, старейшина? Кого из нас они поддержат, когда почитают прессу? Подумайте, стоит ли рисковать?
Мы оба сидели, объятые ужасом.
Меня отлучали от Церкви. Я угрожал самому Господу Богу и выступил против Его Церкви. Объявят ли патриархи о своем решении или нет — все равно я навеки был изгнан из числа рабов Его.
— Дезавуировать вас, епископ? — Дрожащей рукой я потянулся к телефонной трубке. — Поведать миру обо всем, что я думаю?
— Вы не посмеете очернить...
— Всем, что есть святого, клянусь говорить одну правду. Я расскажу о нашей встрече в Ротонде, о вашем визите ко мне домой. Об этом разговоре, который будет для вас последним. Поднимите хоть палец, чтобы возразить, и я тут же все расскажу, — говорил я жестким, скрипучим голосом, точно царапал стекло. — До конца дней своих, епископ, никогда более не обращайтесь ко мне! — Я грохнул кулаком по клавишам, разорвав связь.
Я сидел, весь дрожа от ужаса перед собственной бескрайней глупостью.
«И те, кто совершит это, будут повергнуты в ад, в самые глубины его».
Я не мог более читать молитвы. Никогда, чтоб мне провалиться под Землю.
Но как мне жить без молитвы?
Как я вообще мог теперь жить?
Оставались только Арлина с Филипом, Майкл. А еще — мои обязанности.
Супруга с благоговейным страхом смотрела на меня из своего угла.
Фити непрестанно теребил рубашку.
— Сынок, подойди ко мне. — Я умоляюще вытянул вперед руки.
Его глаза встретились с моими, и в них были одиночество, мука, отрешенность.
— Я утратил Господа Бога, и у меня нет ничего, чтобы спасти тебя! — произнес я прерывающимся голосом. — Умоляю тебя, если в тебе есть хоть капля милосердия! — Я был не в силах сказать что-то еще, меня душили слезы.
Сначала медленно, как автомат, Филип поднялся со своего кресла, двинулся к столу. Мягко обнял меня. Потом упал мне в объятия, на мои колени, словно маленький ребенок. Наши слезы смешались: мои — обо мне, его — о навеки утраченном Джареде.
— Штаб ВВС ООН в Вашингтоне вызывает корабль ВКС «Галактика».
Вздрогнув, я очнулся. Заснул, надеясь, что дежурный лейтенант этого не заметит.
Я взял телефонную трубку. Капитан редко отвечает на звонки сам, но я все еще не мог полностью доверять офицерам Стангера. Я отдал распоряжение отсеку связи переключить все коммуникации на капитанский мостик.
— «Галактика» на связи.
— Докладывает генерал Доннер. У меня мало времени. Сэр, ВВС ООН хотят остаться от всего этого в стороне.
— Что?
— Высокопоставленные генералы ведут переговоры в сети. Они не отвечают ни на какие другие запросы. Они будут ждать, кто победит. Предполагается, что мы отключены от всех неземных каналов, но мне помог один полковник-связист.
Вот идиоты! После этого им никто не станет доверять, ни одна сторона.
— Это государственная измена, Доннер.
— Строго говоря, да. А если по правде — то осторожность.
Я разочарованно хмыкнул.
— А Валера?
— Никаких признаков его, сэр. Мне тоже лучше не высовывать носа после этого звонка. Будут какие-нибудь приказы?
— Летите в Лондон. Найдите Торна. — Он знал Джеффа, они служили вместе, когда Торн был начальником штаба. — Пусть свяжется с «Галактикой» через спутник-ретранслятор из Академии в Девоне. Скажите ему, что связь через Фарсайд надежна, если другие каналы окажутся заблокированы.
— Да, сэр.
— И благодарю вас. — Один Господь Бог знал, чем рисковал генерал, предупреждая меня.
Я объявил на корабле состояние повышенной готовности. Техники принялись за ремонт поврежденных коридорных переборок. Я бы предпочел даже приказать всем занять места по боевому расписанию, но при объявлении тревоги люди бы начали засыпать на ходу после такой ночки.
Я не решался надолго оставлять капитанский мостик, а из лейтенантов доверял только Дереку и Арлине. А это означало, что я не мог делить с ними часы дежурства — у них было предостаточно и своих обязанностей. Поэтому со мной на вахте находились мужчины и женщины, о которых я ничего не знал, за исключением того, что они не отстранили от командования Стангера, как этого требовала присяга.
Полностью выбившись из сил, я приказал гардемарину Спику отвезти меня в лазарет.
Лицо у Майкла распухло. Он безжизненно лежал на койке. Корабельный врач перечислил его повреждения.
Среди них были три сломанных ребра, отбитая селезенка, раздувшиеся яички.
— Ребра благодаря стимулятору роста через несколько дней срастутся. Но он в такой депрессии... Это избиение что-то сломало в его психике.
Я подкатился к его кровати:
— Майкл... — Но он меня не видел. Глаза его смотрели куда-то мимо меня.
— Прости, па.
— За что? Ты держался великолепно.
— Я думал, что смогу ее остановить. Повалить на пол. Но она... — Его лицо исказилось.
— Тебе всего пятнадцать. Нечего было и думать...
«Капитан — на мостик! — Завыли сирены. — Боевая тревога!»
— Господи Иисусе! — Я схватился за колеса. — Гардемарин! Спик! — Мы покатили на мостик.
При моем появлении Дерек и гардемарин Пайл вытянулись по стойке «смирно».
— Сэр, посторонние лазеры. В режиме поиска цели.
— На орбитальной станции? — В это время Земля находилась между нами и Лунаполисом. Адмиралу Хою было бы лучше подождать, когда к нему присоединятся его союзники.
— Да, сэр, — хмуро промолвил Дерек.
— А куда направлены наши лазеры? — Я приник взором к экрану монитора. Орбитальная станция буквально ощетинилась лазерами, и так было со времен войны с космическими рыбами. — Выбрать мишени! Целиться только на их лазеры.
Разрушение орбитальной станции стало бы катастрофой: у нас не было способа спешно переправить на Землю огромные запасы, которые хранились на ее гигантских складах. Возможно, адмирал Хой учитывал это обстоятельство.
Насколько хорошо Стангер успел подготовить своих техников по лазерам? Проверять его записи не было времени.
— Лазерный отсек, приготовиться к открытию огня. Пилоту прибыть на капитанский мостик, быстро! Начальник двигательного отсека Макэндрюс!
— Да, сэр?
— Приготовить к запуску сверхсветовые двигатели. Координаты скоро будут вам даны. Энергию на маневровые двигатели давать в полном объеме.
— Слушаюсь, сэр. Капитан, запускать сверхсветовые двигатели небезопасно. — Если мы включим их слишком близко к телу с большой массой, то «Галактика» может разрушиться.
— Пока запускать их не надо. Дерек, определи координаты для перелета в сверхсветовом режиме.
— Куда, сэр?
Я не успел ответить.
— Пилот Джаспер Орен докладывает. — Он совсем запыхался.
— Куда-нибудь поблизости, — ответил я Дереку. — На Цереру. Пилот, как скоро можно включить сверхсветовые?
— Секундочку, сэр. — Он посмотрел наши координаты. — Через два с половиной часа, более-менее...
— Вот дьявол! Проклятье! — с чувством выругался я. У Адмиралтейства руки коротки меня порицать, а патриархи теперь будут держать язык за зубами.
Орбитальная станция висела прямо перед нами. Грузовые приемные камеры-доки у носа корабля могли послужить дополнительной защитой от встречного огня, но они мешали и нескольким нашим лазерам.
Что выбрать — бой или отступление?
— Пилот, выведите корабль на новую позицию. Левым бортом к орбитальной станции, чтобы середина «Галактики» была напротив ее флотского крыла. Дистанция — полкилометра.
— Полкилометра? — изумился Орен.
С такого расстояния лазеры станции разнесут нас в клочья, но и наш огонь нанесет ей серьезный урон.
— Немедленно!
— Слушаюсь, сэр! — Его пальцы забегали по пульту управления маневровыми двигателями.
Огромный корпус «Галактики» начал медленно перемещаться. Масса ее была огромной, намного больше любого другого корабля. Двигатели могли повернуть ее, но точно столько же они должны были работать, чтобы и остановить вращение. Слава богу, У нас на борту имелся пилот. Чтобы развернуть такого гиппопотама, как «Галактика», требовались изрядное терпение и крепкие нервы.
— «Галактика», вас вызывает база Флота орбитальной станции. Ответьте адмиралу Хою.
Связь установилась мгновенно. Должно быть, Хой прилип к своему монитору — впрочем, как и я. На экране передо мной высветилось его худое лицо.
— Уйдите с дороги, Сифорт. Если нужно будет вас уничтожить, я это сделаю.
— Наши лазеры нацелены на орбитальную станцию, прямо на территорию Флота. Вы умрете.
— Я не на территории Флота.
— Отлично, мы их перенацелим. — Это была бы настоящая кровавая баня, причем для гражданских лиц, и я не мог на это пойти.
Хой осклабился:
— Мы вас хорошо знаем, Сифорт. Вы в такие игры не играете.
Я выругался про себя.
— Вы меня совсем не знаете. — Я положил палец на пульт управления. — Лазерный отсек, боевая готовность! Открывать огонь по моей команде!
— У нас больше огневой мощи, Сифорт! Вы будете уничтожены!
Я пожал плечами в ответ:
— По правде говоря, это меня не очень волнует. — Именно так и обстояло дело.
— Почему не волнует?
— Мое тело изуродовано, мое правительство на последнем издыхании, мой Флот обесчещен.
«Мои отношения с Господом Богом безнадежно испорчены», — добавил я про себя.
— Дайте Йохансона!
— Зачем?
— Он проведет переговоры, чтобы сдвинуть это дело с мертвой точки.
— Не с моего корабля.
— Тогда пришлите его сюда.
— Пожалуйста, если вам так этого хочется.
— А вы будете потом с ним говорить?
— Если он позвонит.
— Тогда пока заключаем перемирие?
— На шесть часов, не больше.
— Отлично.
И он разорвал связь.
— Дерек, давай в лазарет. Пусть Йохансона и остальных погрузят на их космический катер.
— Вы не сделаете этого.
— Прошу прощения, мистер Кэрр?
— Вы слышали меня. Не будет ли это кощунством над мертвыми?
— Выполняйте приказ.
«Будь я проклят, если устрою изменнику вроде Йохансона достойные похороны». Я набрал номер и отдал распоряжение лейтенанту Гарроу отправить какого-нибудь члена экипажа пилотировать космический катер.
Шесть часов перемирия. Больше чем достаточно, чтобы отойти на необходимую для включения сверхсветовых двигателей дистанцию. Мы смогли бы убраться в недосягаемое для лазеров орбитальной станции место, но куда? Я хмыкнул: «Галактика» направлялась в круиз на Константинию. Ее экипаж был укомплектован, все необходимое подготовлено. А мелкие повреждения можно устранить и во время полета. Мы стояли на краю пропасти, и моим противникам наверняка — пришлось бы по душе, если б наш корабль отправился в бега.
Я со вздохом отказался от этих фантазий.
Как захватить орбитальную станцию? Ни один военный корабль не смог бы соперничать с ее мощными лазерами. Да к тому же — кто откликнется на мой призыв? Возможно, какая-нибудь изолированная база Флота не пойдет на поводу у предателей-командиров и выступит в защиту правительства. Но удастся ли им сесть незамеченными на шаттл? И как убедить орбитальную станцию принять их в свои доки?
Между тем и мои несколько сот пассажиров требовали внимания. Возможно, Хой позволит мне высадить их с корабля. Присутствие на «Галактике» туристов исключало то, что я выберу все же бой, а не отступление. Но это было прекрасно известно адмиралу. Так позволит ли он мне избавиться от гражданских лиц на борту?
Я задумался. Два гардемарина, Спик и Пайл, маячили передо мной, словно им было что-то нужно.
База Лунаполиса представляла еще один немаловажный фактор. Она была в хорошем контакте с орбитальной станцией, они считались союзниками. И ее лазеры являли серьезную угрозу «Галактике» и могли вызвать опустошительные разрушения на Земле.
При нападении на Лунаполис сверху могли погибнуть тысячи ни в чем не повинных людей. А провести атаку с поверхности Луны вряд ли бы удалось. Посланным туда войскам предстояло сделать пересадку на орбитальной станции. Но об этом и думать было нечего, пока адмирал Хой сидел в своем кресле. Хуже того, Лунаполис охранял орбитальную станцию, а она — Лунаполис. Правда, имелась возможность выбрать для штурма такое время, когда они не видели друг друга...
Оставался только один путь, но риск был огромным. Поражение будет означать смерть. Которую я, впрочем, и без того уже желал.
Гардемарин Спик вдруг заговорил:
— Что я такого сделал? — Я вскинул брови. — Вы... Я подумал, что вы сердитесь. Вы смотрели так...
— Два наряда.
Как он смеет прерывать размышления капитана? Юноша подавленно посмотрел на меня:
— Сэр, тогда их будет десять.
Я побарабанил пальцами по приборной доске:
— Ладно. Один наряд. Идите и отрабатывайте наказание.
— Слушаюсь, сэр, — Он бросился с капитанского мостика.
Энтони Пайл озабоченно смотрел на приборную доску.
В громкоговорителе щелкнуло: «Адмирал Торн вызывает "Галактику"». Я взял микрофон:
— Джефф!
Пауза в несколько секунд. — Здравствуйте, сэр.
— Нужно, чтобы вы мне помогли. Опять заминка.
— Каким образом?
— У вас есть сомнения? — Лучше выяснить все сейчас, чем разочаровываться потом. Несколько лет назад я вылечил Джеффа от кое-каких заблуждений и теперь рассчитывал на него.
Последовала новая пауза.
— Сэр, эта задержка из-за прохождения сигнала. Я звоню из Лондона через Девон и Фарсайд на Луне.
— Ого!
— Парень в Академии Девона не захотел соединять меня напрямую. Пришлось вспомнить кое-какие имена.
— Чьи?
— Всех адмиралов, которых знаю. Вас, к примеру. Начальника Академии.
Гардемарин Пайл заулыбался, но вдруг наткнулся на мой хмурый взгляд.
— Джефф, можно мне призвать тебя на службу из запаса?
По закону о военном положении я мог это сделать даже без его согласия. Но это был мой наставник, самый старый из еще живых моих друзей.
— Конечно. — Он знал, что без крайней нужды я бы никогда не обратился к нему с такой просьбой.
— Но дело рискованное, — добавил я.
— Служба всегда связана с риском. Какие будут приказания?
Я все ему рассказал.
Глаза у Пайла расширились.

21.

— Служба безопасности ВВС ООН вызывает «Галактику». Мистер Сифорт, если вы там, ради бога, ответьте!
Тяжело дыша, я въехал на капитанский мостик. На экране появилось угрюмое лицо генерала Доннера.
— Слушаю!
— Валера начал поход на Ротонду. У него 13-я бронетанковая, 51-я десантная...
— Вы же сказали, что Военно-Воздушные Силы останутся в стороне.
— Я ошибся, — грубовато отрезал он. — Хотя всегда считалось, что Ибиера и Таубек — чересчур горячие головы. Это всего несколько подразделений, сэр, но нам совершенно нечем их остановить. Я искал где можно. Раздобыл нескольких охранников. На складе хранятся старые пулевые винтовки — и я вооружил ими военный оркестр ООН. Они...
— Курам на смех.
— ...бравые ребята, и у них хорошая выучка, сэр. Правда, обычно они не... мы заняли позиции у ограды.
— Гражданская война — это последняя черта, переходить которую...
— Сэр, это еще не все. Валера купил у «Мира новостей» и «Всего мира на экране» время для своего выступления в шесть часов. Несомненно, другие сети тоже...
— Нет!
— Согласен, но как я могу этому воспрепятствовать?
— Где вы сейчас находитесь?
— В офисе Бранстэда. — Он покраснел. — Не воспринимайте это как дисциплинарный проступок. Люди Валера его арестовали, а его комп связан со всеми из...
— Дайте мне Макфрей из «Всего мира на экране».
— Президента? Попробую. — Его короткие пальцы застучали по клавишам.
Мы вышли сначала на узел связи, потом на упрямый комп, потом на секретаршу. Когда мы добрались до главного помощника Макфрей, я весь кипел от ярости. Я чуть не влез в экран с голограммой, мой голос сильно дрожал: .;
— Соедините с ней сейчас же. Немедленно!
Лицо помощника исчезло. Через несколько секунд появилась Белинда Макфрей, могущественнейшая на Земле владелица информационных сетей. Она смотрела на меня сверху вниз.
— Вы звонили, господин Генеральный... о, Сифорт?
— Валера не должен получить частот для вещания.
— Это решать не вам.
— Но будет так. Согласно закону о военном положении...
— Которое отменено Сенатом.
— Валера обвиняется в государственной измене. Я не позволю ему получить доступ...
— Вы не контролируете вещание, — самодовольно заявила она. — Даже не пытайтесь.
— Как Генеральный секретарь...
— Может быть, вы уже. не Генеральный секретарь. Это спорный вопрос.
Возможно, дальнейшее произошло потому, что она каждый раз обрывала меня на полуслове. Возможно, виноват был ее непомерный апломб. Как бы то ни было, я проорал:
— Доннер, передай следующее сообщение в «Мир новостей» как срочный материал. И пусть разнесут по всему миру. Немедленно.
— Подождите секундочку. — Послышались щелчки. Затем гудок, и тишина. — Готово.
— Белинда Макфрей непрестанно оказывала помощь и создавала комфортные условия тем, кто пытается свергнуть правительство, действующее от Господа Бога. В связи с этим я...
— Я не делала этого.
— ...Николас Сифорт, глава правительства и полномочный представитель патриархов Церкви Воссоединения, в условиях военного положения...
— Много на себя берете, Сифорт. Глаза у меня засверкали.
— ...объявляю Белинду Макфрей, бывшего президента «Всего мира на экране», отлученной от Церкви Всевышнего и Его народа. И от имени Господа мы отвергаем ее взгляды, осуждаем за вероломство и изгоняем ее из рядов наших.
Лицо у нее побледнело:
— Послушайте! Вы не можете просто так...
— Изыди, сатанинское отродье! — Взмахнув одной рукой, я выключил ее изображение. — Взывая ко всем гражданам, я предупреждаю, что всяческое общение, в том числе и деловые отношения, с отлученной от Церкви и общества персоной расценивается как тягчайшее преступление и влечет отлучение совершившего такой проступок.
Я строго посмотрел на экран — и на весь мир:
— Да будет известно всем средствам массовой информации: Чисно Валера не должен быть никем услышан, покуда он противостоит самому Господу Богу. С вечными муками не шутят!
Я выключил экран. Меня всего трясло. То, что я сделал, безусловно было законно. Полномочия, данные мне военным положением, были беспредельно широки. Я представлял правительство, действующее от Бога, во всех сферах жизни, включая те, которые обычно находились в ведении патриархов.
И тем не менее сотворенное мною являлось грубой насмешкой. Даже, пожалуй, недостойным поступком. Я открыто бросил вызов патриархам, оскорбил их и чуть ли не плюнул в лицо. А разве сам я не больше заслуживал отлучения, чем испуганная женщина, чья душа ныне нависла над самой пропастью под названием «проклятие»? И не был ли я уже отлучен в Его глазах, не считая точки зрения трусливых патриархов? Если я разумею своим долгом объявлять об отлучении каждого изменника, почему я выбрал именно представительницу масс-медиа, единственным прегрешением которой было дать слово Валера? Почему под мою горячую руку не попал мерзавец Хой или Симович в своем Лунаполисе? Разве не была их измена гораздо более гнусной, нежели ее?
Дальше копаться во всем этом времени не было.
— Отсек связи, соедините меня с офисом руководителя моей администрации в Ротонде.
Я подождал:
— Доннер? Отведите с позиций ваши воинские части. Нет, то, что вы слышите. Почему? Потому что те, кто к вам приближается, — не противник. Я открою огонь по Лунаполису, если это будет нужно. И по орбитальной станции. Но не по солдатам наземных войск, которые введены в заблуждение. Что? Возможно, вы не поняли: это приказ.
Я выслушал его возражения. Он был храбрым человеком, но немного упрямым.
Когда Доннер наконец нехотя согласился, я сказал:
— Вы сами можете там оставаться, если хотите оказать мне поддержку. Включите внешние громкоговорители. Быстрее, пожалуйста. И направьте приемную камеру вашего мобильника за окно. Я хочу видеть воинские части, с которыми буду говорить. Держите включенными изображение и звук вне зависимости от того, будут их транслировать или нет.
У нас в запасе оказалось больше времени, чем я предполагал. Минуло целых полчаса, прежде чем 13-я бронетанковая бригада подошла к воротам. Солдаты держали свои лазерные винтовки наизготовку, двигались осторожно, внимательно смотря на окна наверху.
Я глубоко вздохнул. Возможно, в ближайшие минуты мне будет предоставлен последний шанс спасти мое падающее правительство.
«Солдаты 13-й бригады! — зазвучал мой голос далеко внизу, из включенных на полную мощность громкоговорителей. — Я — Генеральный секретарь. Не двигайтесь дальше. Войдя на территорию Организации Объединенных Наций, вы объявите войну самому Господу Богу».
Через несколько мгновений они приостановились.
«Мир следит за каждым вашим шагом. И пусть все человечество увидит, как постигнет справедливая кара первого же, кто посмеет переступить порог этого здания. Стреляйте в любого офицера, который прикажет пройти через эти ворота. Это государственная измена, отвратительная и гнусная в глазах Всевышнего. Стреляйте в любого офицера, который прикажет вам открыть огонь по вашим братьям-солдатам на территории резиденции ООН.
Солдаты Организации Объединенных Наций, возвращайтесь в свои казармы. Вам незачем становиться соучастниками подлого мятежа, государственной измены. Преступления эти столь тяжки, что восстание неминуемо выдохнется в самое ближайшее время. Алчность и жажда наживы движут предателями — но вы не должны умирать и убивать ради них других людей.
Это сказано Генеральным секретарем Сифортом, и да благословит вас Господь».
Я выключил микрофон, задержал дыхание.
Ни один человек у ворот не двинулся с места.
— Ты подлый сукин сын! — брызгал слюной адмирал Хой. — Лейтенант Тсе был моим племянником. Проклятый убийца!
— Он оказался среди вооруженных мятежников, пытавшихся проникнуть на военный корабль Объединенных Наций.
Арлина вызвала меня на капитанский мостик ответить на звонок Хоя. Я чувствовал предельную усталость, был растрепан, взъерошен и настроен весьма решительно.
— Ты... — Он сдержал себя и не закончил фразы. — Как я отправлю мальчика моей сестре? Он точно... Через два часа я открываю огонь!
Значит, наше перемирие закончится.
— У нас пассажиры на борту, — заметил я.
— Тебя это давно не беспокоит.
— Позвольте мне высадить их.
— Нет. Я не позволю тебе приблизиться к орбитальной станции.
Я взглянул на Арлину:
— А почему нет?
— Ты слишком коварен, и кроме того... — Он скривился. — Слишком много моих офицеров знают тебя только по публичным выступлениям. Они доверяют тебе и могут совершить переворот. А я не хочу рисковать.
Выхода не оставалось.
— Мистер Хой, сдайтесь немедленно, и я сохраню вам жизнь.
— Ерунда. Преимущество на моей стороне. Два часа. — Экран померк.
Я взял трубку и набрал номер:
— Двигательный отсек, максимальная скорость. Пилот, двигатели на полную мощность. Надо достигнуть безопасной для перехода в сверхсветовой режим точки. Лейтенант Сандерс!
Арлина вскочила:
— Да, сэр. Жаль, что вы собираетесь это сделать.
— Прошу прощения. Нужны координаты для перемещения на сверхсветовой скорости к Титану. Прикажите мистеру Пайлу тоже произвести вычисления. — На моих кораблях координаты для сверхсветовых перелетов проверялись и перепроверялись. — Барон, ты тоже.
Координаты нам понадобятся лишь спустя два часа. Мне очень хотелось походить взад-вперед, но даже при пониженной гравитации я не решался сделать и шага. Когда доктор Дженили снова меня увидит, он вряд ли придет в восторг.
Джефф Торн должен был сделать особо важный звонок. Я катался в своем кресле от одной стены к другой, дожидаясь его ответа. Если он не свяжется со мной в течение двух часов, мой план можно считать мертворожденным.
Энтони Пайл погрузился в свои вычисления и даже высунул язык от напряжения. Я улыбнулся. Когда-то, будучи молодым, я вел себя в подобной ситуации точно так же.
Вахту несла Арлина, и я мог спокойно покинуть капитанский мостик. Но я был слишком на взводе, чтобы спать. Кроме того, мне придется вернуться, когда мы перейдем в сверхсветовой режим. Никакой капитан не доверит в такой момент управление кораблем подчиненному офицеру. Если что-то случится, отвечать придется командиру, и больше никому.
Хотя, если что-то случится, вообще вряд ли кто-то будет давать отчет. Скорее всего, никто и следов корабля не найдет.
— Торн вызывает «Галактику».
Слава богу. Если бы мы развили сверхсветовую скорость, он не смог бы до нас дозвониться.
— Он согласен, сэр. Но он просил передать вам, что персональная просьба должна излагаться в более вежливой форме. — Голос Торна звучал неодобрительно.
У меня глаза на лоб полезли:
— На него это похоже. Не обращайте внимания. А как насчет остального?
— Все в наших руках. Несколько часов. Удачи, сэр.
— И вам тоже.
Торн действовал с оглядкой, прямо ничего не называя. И правильно. Вряд ли кто-то мог прослушивать секретные флотские частоты, однако о наших планах не должна была знать ни одна живая душа.
Через пятнадцать минут я ввел в наш компьютер координаты для сверхсветового прыжка.
— Капитанский мостик — двигательному отсеку. Приготовиться к сверхсветовому прыжку.
— Есть приготовиться к сверхсветовому прыжку. — Секундная пауза. — Двигатели готовы к сверхсветовому прыжку, сэр.
Я коснулся пальцем пульта управления. Сверхсветовые двигатели заработали. Звезды на экране стали краснеть, потом сделались голубыми. Когда двигатели набрали полную мощность, мерцание на экране погасло. Мы перешли в сверхсветовой режим, несясь через пространство с невообразимой скоростью. Наши внешние датчики ослепли. «Галактика» могла рассчитывать только на собственные ресурсы, как и любой другой корабль в подобном режиме.
Оставаться в таком состоянии нам предстояло всего несколько часов. Времени поспать хватило бы вряд ли. Арлина у своего пульта управления пару раз не смогла сдержать зевоты. Должно быть, она совсем истощена. Никто из нас так и не успел хоть немного отдохнуть.
Она снова зевнула.
— Достаточно, лейтенант, — сердито проговорил я. — Если хотите попросить меня, чтобы я отпустил вас поспать, так и скажите.
— Я хочу, чтобы вы поспали, капитан.
Что ж, немного подремать мне было как нельзя кстати.
— Хм-м-м. Пришлите кого-нибудь из лазарета, чтобы мне помогли перебраться с кресла на кровать. — Я выкатился из капитанского мостика.
Когда я впервые стал капитаном на «Гибернии», то моя командирская каюта, сравнимая размером с известными мне кают-компаниями, вызывала у меня благоговейный страх. Апартаменты же на «Галактике» оказались еще больше и шикарнее. Капитанская каюта здесь была раза в два больше пассажирских, которые сами по себе поражали роскошью. Моя же каюта была отделана поистине великолепно. Стоило все это немалых денег. А уж кровать...
Впервые я увидел каюту несколькими часами раньше, когда в ней еще оставались вещи Стангера. Я вызвал начальника интендантской службы и приказал немедленно все убрать. Мне не нужны были напоминания о человеке, которого я убил. Вернее, казнил. Эта смерть единственная не вызывала у меня сожалений.
Меня положили на кровать. В спине у меня стреляло, и я ждал, когда начнет действовать новая доза обезболивающего.
Я все еще чувствовал странное спокойствие. После недавнего столкновения и полного разрыва с епископом Сэйтором жалеть и раскаиваться было не о чем. Отрекшись от горячо любимого мною Господа, я остался навеки один во Вселенной.
Однако это освобождало меня для настоящего. В то короткое время, что осталось у меня до того, как я потону в адском пламени, я мог опекать Филипа, лелеять нежно любимую мною Арлину, оказывать поддержку в трудные минуты Майклу. А сейчас внимания моего требовал и корабль.
Моим призванием было служить Господу и исполнять свой воинский долг.
А теперь остался только воинский долг.
Я лежал, смотря в потолок. Боль и страдания не позволяли заснуть.
И все-таки я погрузился в сон.
Через несколько часов мы вышли из сверхсветового режима. В двухстах двенадцати тысячах миль от орбиты Титана, то есть на расстоянии всего одного прыжка от него. При перелете в сверхсветовом режиме погрешность в координатах точки назначения составляет около одного процента. Мы были так близко к «Мельбурну», что его датчики немедленно зарегистрировали наше появление.
Старый корабль Алекса покинул орбитальную станцию до мятежа. Межзвездные корабли выполняют разные функции. К глубокому сожалению, им зачастую приходилось перевозить туристов. Широко популярны у состоятельных людей были, например, круизы к спутникам Юпитера. В пределах Солнечной системы сверхсветовые двигатели делали такие путешествия относительно короткими, а туристы своими одобрительными отзывами оказывали поддержку Флоту.
Полет к Титану стоил дорого. Еще раз оказались выброшены на ветер огромные средства. Алекс мудро поступил, что взял отпуск как раз на время этого круиза. Корабль кишмя кишел разными политиканами, всевозможными знаменитостями, журналистами и тому подобными личностями. Не совсем подходящая компания для добросовестного офицера Флота.
Я не знал, насколько можно полагаться на лояльность капитана Феннера, но Алекс отзывался о нем хорошо. И этого, в сущности, было достаточно. В любом случае, я сомневался, что Феннер ударится в бегство. «Мельбурн» был пристыкован к орбитальной станции Титана и находился слишком близко к этому спутнику Сатурна, чтобы переходить в сверхсветовой режим, да и «Галактика» ощетинилась всеми своими лазерами.
Я приказал лейтенанту Гарроу вызвать капитана «Мельбурна» к нам на борт, чтобы он ознакомился с директивами Адмиралтейства. К нарастающему раздражению гардемаринов, я катался взад-вперед в своем кресле в ожидании его положительного ответа. Без сомнения, Феннер понял, что на Титан я прибыл неспроста — межзвездных кораблей было так мало, что они крайне редко встречались на внеземных базах. К моему облегчению, его космическая шлюпка скоро появилась на наших эк ранах. А по прошествии недолгого времени и сам капитан перешел на борт «Галактики».
Джош Феннер оказался невысокого роста и довольно симпатичным. Мы просмотрели полученные мною от Адмиралтейства директивы, которые предоставляли мне полномочия отдавать ему приказы.
— Отлично, сэр. Что я могу для вас сделать?
— Мне необходимо, э-э, на некоторое время воспользоваться «Мельбурном».
— Пожалуйста. — Он впился в меня глазами.
— На несколько дней, не больше. Антон Бурс вед, у вас на борту, не так ли?
Он кивнул. Даже такой эксцентричный человек, как я, не решился бы нарушить графики работы двух огромных космических кораблей только для того, чтобы встретиться с экранной звездой. Даже если тот являлся крупнейшей фигурой мирового шоу-бизнеса.
— Вы желаете с ним встретиться?
— Нет. Я хочу его умертвить.
Ждать надо было почти два дня. За этот период я едва не потерял остатки рассудка. Я разъезжал в кресле по кораблю, точнее, по тем его частям, до которых мог добраться. Гравитроны на носу и в середине корпуса во время моих визитов почти выключались, но наспех отремонтированные пульты управления ими работали неустойчиво. При неожиданных скачках гравитации у меня от боли замирало дыхание, и я хватал ртом воздух.
Начальник двигательного отсека Макэндрюс возглавлял работы по ремонту коридорных переборок. Пока передвигаться по кораблю было затруднительно, особенно в районе капитанского мостика.
Вечерами за ужином я присоединялся к пассажирaм. Они явно испытывали облегчение оттого, что нормальный ритм жизни хоть немного восстановился — даже несмотря на то, что известный им капитан превратили в окровавленный изуродованный труп, а сменивший его офицер по преимуществу мрачно молчал.
Майкл томился в лазарете. Я навещал его по несколько раз в день, хотя мне и самому требовалось полежать в кровати, чтобы немного прийти в себя.
Глаза его были красными, тело в кровоподтеках. Парнишка совсем пал духом.
— Хочешь побывать на капитанском мостике?
В другое время такое предложение привело бы молодого человека в восторг. Но теперь он покачал головой — Нет.
— А как насчет капитанского мостика «Мельбурна» — с деланной веселостью предложил я. — Алексу наверняка бы захотелось, чтобы ты его увидел.
— Я там был, во время его последнего рейса. Не хочу даже думать об этом.
— О чем?
— О нем. — Он отвернулся и влез под подушку, оставив мне на обозрение свою задницу.
— Сынок...
— Ничей я не сынок, — угрюмо проговорил он.
— Ты сердишься, что я не смог защитить тебя от Карен?
— Когда я пытаюсь быть смелым, то писаюсь в штаны или из меня делают отбивную. Я никогда не смогу походить на вас. Никто не сможет.
— Даже и не пытайся, — процедил я сквозь зубы, — походить на меня. Ты ведь и сам этого не хочешь.
Что-то в моем голосе заставило его высунуться из-под подушки, взглянуть на меня через плечо и медленно, неохотно повернуться:
— Па?
Я кивнул, почти не в силах что-то сказать.
— В чем дело? Что изменилось в вас?
— Ничего. — Я не мог рассказать ему, что открыто бросил вызов Богу и был отлучен от него. Но и мое «ничего» не содержало правды. — У меня не так уж много чего осталось в жизни, Майкл. И я на самом деле настолько люблю тебя, что хочу, чтобы ты был моим сыном.
Он лежал безмолвно, время от времени шмыгая носом. Потом сказал:
— Па, а может, я немного не в своем уме? Не нужно ли мне балансирующее лечение?
— Нет, сынок. Ты просто еще подросток. Тебе нужна любовь, и ты должен немного подрасти.
Я наконец-то познакомился как следует со всеми своими лейтенантами и получил представление об их способностях. В драгоценные часы нашего уединения Арлина тоже делилась впечатлениями. Это было ценное преимущество соединения офицера корабля и капитанши в одном лице.
В другом долгом полете офицер в ее положении был обречен на одиночество. Никакой член экипажа не решился бы ей доверять. Вне зависимости от того, стала бы она рассказывать об их разговорах или нет, они считали бы, что стала. Но сейчас это не имело значения: мы с ней оказались на «Галактике» лишь на короткое время. Когда все это закончится, я, если останусь цел, найду себе какой-нибудь тихий уголок, чтобы пожить безмятежно в отставке. Некое местечко с низкой гравитацией. Возможно, Лунаполис. Там строятся новые районы с комфортабельным жильем.
— Ник...
Мы лежали рядышком на кровати. Я пытался позаниматься с ней любовью, но это требовало чересчур много движений, и моя спина вмиг зажигала перед нами красный свет.
— Да, дорогая?
— Этот ребенок... Обещай мне, что он у нас будет.
— После всей этой свистопляски?
— Ты что, передумал? — немного грустно промолвила она.
— Нет. — Во всяком случае, я на это надеялся. — У меня что-то пропало внутри. Как я могу поднять...
Она прикрыла своей ладошкой мой рот.
— Не думай об этом. Доверься интуиции. У тебя и раньше было не меньше неприятностей — а посмотри вон на Фити.
— Да, есть на что посмотреть. — До предела подавленный, замкнувшийся в самом себе. Словно погрузившийся в летаргический сон. При этом, как и прежде, слова скорби то и дело слетали с его губ. Если его страдания добавить к моим, вряд ли я это выдержу.
— Он оживет. — В ее голосе было меньше жалости, чем можно было ожидать. — Раны затягиваются. Найдет другого юношу или девушку.
— Надеюсь, на этот раз будет девушка. Она хихикнула:
— И я тоже. — Потом добавила: — Так обещай.
— Клянусь именем Господа Бога нашего... — Нет, так нельзя. — Клянусь всем, что у меня есть дорогого, что мы сделаем еще одного ребенка.
— Спасибо тебе, любимый.
— Будь они прокляты, все твои права! У него их стало десять. — Я швырнул свой голографовизор рядом с пультом управления. — Кто тебе сказал, что ты можешь раздавать наряды моим кадетам?
— Я — первый гардемарин. — Лицо Эдвина Спика напряглось. — Ансельм все время слоняется по коридорам. Вы наверняка видели, как небрежно он становится по стойке «смирно», когда я...
— А кто разрешил тебе ставить его по стойке «смирно»? Занимайся собственными делами.
— Если вам так угодно, сэр.
Я сел, весь кипя от ярости. У Тэда не было никаких обязанностей. Я сомневался, что он вообще с кем-то общался из экипажа. Происходившее у него в душе было покрыто мраком, словно саваном. Мне надо было проводить с ним больше времени. Или, еще лучше, свести его с кем-то, кто бы потянул его за собой. Меня чуть не охватывало отчаяние.
Да, гардемарины вправе отдавать приказы кадетам, и Ансельму следовало вести себя дисциплинированнее. Но он не являлся членом экипажа «Галактики», и Спику незачем было к нему придираться.
Власть над ним, которую получил первый гардемарин, была случайной, временной. Джеф Торн давным-давно поучал меня, что ни один командир не может требовать от подчиненного строевой выправки, если сам не служит тому примером.
Позже я заглянул к Филипу в каюту, которую выделил для него. Благодаря пониженной гравитации я, хотя и с трудом, но встал с кресла и подошел обнять его:
— Я люблю тебя, сынок. Помни это всегда.
— Папа? — Он внимательно на меня посмотрел. — Ты говоришь это так, словно прощаешься со мной.
— Так и есть. Мне надо уйти.
— Куда?
Я рассказал ему. Когда я закончил, он поежился:
— Я буду...
— Нет. — Я говорил мягко, но с решительностью, которая не оставляла возможности для возражений, как в его юности. — Не в этот раз. Возможно, я вернусь. Если Господу будет угодно... — Я не докончил бессовестной фразы. — Возможно.
Начальник двигательного отсека Макэндрюс был мрачен:
— Корабельные переборки будут герметично закрыты, но что касается подходов к капитанскому мостику... коммуникации в стенах кое-где повреждены. Рано или поздно обнаружатся неисправности. — Он нахмурился. — Сделаем это позже.
— Держите это на контроле. — Я взглянул на его приборы. — А гравитроны?
— Снабжаются энергией напрямую. — Он уныло посмотрел на винегрет, в который я превратил их пульты управления. — Надо же мне будет чем-то заниматься на пути к Константинии... — Он изобразил подобие улыбки. — Надеюсь, вы не подумываете с этого момента уменьшить гравитацию до нуля.
— Выживу и без этого. — Но мне надо было не только выжить, но и еще работать, а поврежденный позвоночник позволял это делать только при пониженной гравитации. — Но пассажиры...
— Понимаю, сэр. — Жители Земли славились своей неприспособленностью к любому тяготению, меньшему, чем на их родной планете.
Я покатил обратно к капитанскому мостику. Проезжая по коридору, я услышал впереди голоса:
— ...сделаю это собственными руками, слышишь? — Голос принадлежал Дереку Кэрру.
— Капитан отменил...
— Меня не волнует, что сказал мистер Сифорт. Каждое движение он делает как в агонии, жизнь в нем висит на ниточке, и я не хочу, чтобы какой-то несчастный кадет добавлял ему беспокойства...
Я решил развернуть свое кресло и поехать в обход. Круг получался длинным, но...
— Я не...
— Встаньте по стойке «смирно», Ансельм! Я подавал команду «вольно»?
— Нет, сэр!
— Слава богу, что хоть это ты сказал! Что, плачешь? Что, черт побери, с тобой происходит?
— Я не знаю, — ответил парень измученным голосом. — Увольте меня со службы. Высадите с корабля. Отправьте меня домой.
Я с трудом себя сдерживал, чтобы не наброситься на Дерека. Раньше ничего подобного за ним не водилось. Он сказал задумчиво:
— Я тоже когда-то такое чувствовал. Примерно в твоем возрасте. Мне тоже было слишком много лет для кадета. — Ответа не последовало. — Я умолял отправить меня в отставку. Хныкал, как ты. Только не рукавом! — Его голос смягчился: — На-ка, возьми.
— Спасибо, сэр. — И прошептал: — А что было дальше?
— Он вывел меня в коридор. Позволил мне выплакаться, и, не знаю как, но он послал меня снова исполнять мои обязанности, и я был этому очень рад. Рад был все для него сделать. — Пауза. — У тебя это как-то связано с Бевином?
— Да-сср.
— Ох-хо-хо. Я никогда не рассказывал тебе о Сэнди Уилски? Молодом гардемарине с «Гибернии»? Пойдем-ка куда-нибудь присядем. Он был убит — в воздушном шлюзе, в котором следовало оказаться мне. И, конечно, я обвинял себя. Как и ты сейчас.
— Я молился, чтобы стать таким, как Дэнил!
— Господь не внимает таким молитвам. Он только слышит их. Не плачь снова, я не имел в виду... Ну, возможно, имел. Послушай-ка, дружок. Одна половина меня была рада, что это Сэнди оказался в шлюзе, и несколько месяцев я так презирал себя...
Их голоса затихли.
«Слава тебе, Господи. Ты сделал то, на что я сам не способен».
В Ротонде установился непрочный мир. Части ВВС ООН не пытались входить в ворота. Но и не уходили. Часы пробили шесть, но ни в это время, ни позже выступление Валера не транслировалось.
Судя по тем отрывкам, которые удавалось поймать нашими приемниками, обе стороны взяли паузу, ожидая моей гибели или пленения, а может — это казалось гораздо менее вероятным, — рассчитывали, что я устраню Хоя и Симовича. Ассамблея поддерживала мое экологическое законодательство и, как предполагалось, должна была остаться на моей стороне. Сенат встал в оппозицию. Хотя это не имело особого значения: я распустил оба собрания.
Командование ВВС ООН хранило нейтралитет, только отдельные части твердо заявили о какой-то позиции. Один такой патруль арестовал Джеренса и продолжал его удерживать.
Все должно было решиться в ближайшее время. Я вызвал Арлину, Дерека и капитана Феннера на последнее совещание. Они снова заверили меня, что все подготовлено.
Я настроил свою трубку на общекорабельную сеть:
— По приказу адмирала Сифорта, лейтенанту Арлине Сандерс временно присваивается звание капитана.
Феннер вернулся на «Мельбурн». Мы перешли в сверхсветовой режим.
— Кадет просит разрешения с вами поговорить, сэр. — Гардемарин Спик держался подчеркнуто строго и официально.
Приведенный на мостик Ансельм дождался команды «вольно». Потом сказал:
— Прошу прощения, сэр. Я постараюсь вести себя лучше. — Он переступил с ноги на ногу. — Вот и все, что я хотел сказать, сэр.
— Спасибо тебе. Свободен. — Когда он повернулся, чтобы уйти, я не выдержал: — Дэнил погиб по моей вине, а не по твоей. Атаковать «Галактику» было самоубийством. Мне не следовало разрешать...
— Прошу прощения, сэр. Но для того мы и служим. Я имею в виду, кадеты и гардемарины. Мы — военные. И с самого начала готовы к риску.
— А Дэнил?
Он проглотил комок в горле.
— Но не к откровенному убийству. Он был в ужасе.
— И ты тоже.
— Да. — Его глаза встретились с моими. — Да, я был в ужасе.
— Ничего другого нельзя было и представить. Могу ли я попросить тебя об одном одолжении, отдать приказ о котором не может ни один офицер?
— Что, сэр?
— Ты не помолишься о нем со мной?
— О... — Его глаза наполнились слезами. — О, да. Это пришлось бы мне по душе.
— Тогда сегодня вечером. Я вызову тебя к себе.
Я проводил его взглядом. Что-то в его походке напомнило того гардемарина, каким я впервые встретил Ансельма...
«Вот его выносят. Чтобы защитить на время переноски, гроб затянут полиэфирной тканью. К иллюминаторам седьмого уровня приникли сотни глаз. И почти все они влажны от слез...»
Смерть Антона Бурса вызвала шок среди людей. Возможно, только такое событие могло как-то сдвинуть с мертвой точки ситуацию с мятежом. Капитан «Мельбурна» вызвал всеобщее уважение тем, что прервал круиз, дабы доставить тело горячо всеми любимой звезды на орбитальную станцию для последующей переправки на Землю и похорон.
Даже по отношению к «Мельбурну», когда он запросил стыковки, капитан Хой проявил подозрительность. Но капитан Феннер поставил свой корабль на виду у станции на самой подходящей дистанции для ее лазеров.
«Вид подвергшегося декомпрессии человека не для людей со слабыми желудками. Гроб останется закрытым. Похороны состоятся в среду в Калифорнии».
Облаченный в скафандр, я без передышки переключал приемник с одной частоты на другую: заголовки новостей в журналах, служба слежения орбитальной станции, даже отдаленный Лунаполис.
Представители масс-медиа с их камерами устремились к иллюминаторам орбитальной станции, когда человека, который заставлял плакать миллионы людей, вынесли из вакуумного шлюза «Мельбурна» и перенесли в космический катер.
«Завтра специальный шаттл доставит тело Бурса на Землю, к его многочисленным поклонникам».
Катер медленно двинулся к приемной камере-бухте орбитальной станции, и горестная процессия взошла на ее борт. Подразделения вооруженных матросов стояли наготове, даже в этой ситуации ожидая какого-нибудь подвоха. Но из шлюза выбралась лишь небольшая группа сопровождавших тело Бурса молодых людей. Многие явно пребывали в шоке.
«Мельбурн» собирался продолжить свой полет через два дня. Две дюжины пассажиров покинули борт и рассеялись по станции. Возможно, они отправились в круиз только для того, чтобы побыть с Бурсом. Теперь их места будут заняты другими.
«Прошу разрешения отстыковаться», — произнес капитан Феннер с катера.
«Приемная камера свободна и воздух из нее выкачан. Отстыковывайтесь по готовности, "Мельбурн"».
«...известный своим сходством с Уильямом, последним королем...»
Катер отстыковался от станции и медленно двинулся к «Мельбурну».
«...служба слежения, направление 090, 64, 282, повторите...»
Раздался сильный треск. Я застонал.
— С вами все в порядке, сэр? — спросил кто-то издалека.
Скрежет. Легкий скрип гаек. Свет.
— Помогите ему со шлемом.
— Слушаюсь, сэр.
— Осторожнее, у него повреждена спина. — Сержант Грегори хмуро посмотрел на беспокойного кадета. Все вместе, очень аккуратно, они вытащили меня из гроба и посадили на кресло с колесиками. Мы с трудом сняли оставшуюся часть скафандра.
— Где мы?
— В одной из переполненных людьми секций четвертого уровня.
Как выяснилось, нам выделили несколько кают.
— Они, что, не поселили нас в отеле?
Сержант Грегори, вылезая из гражданского костюма, принял благочестивое выражение лица:
— Мы наотрез отказались расставаться со своим идолом. И наотрез отвергли «Хилтон».
— Сколько нас? — Ответ был мне известен, но я хотел получить подтверждение.
— Семь сержантов, два гардемарина, одиннадцать кадетов.
Кряхтя от удовольствия, Грегори надел свою голубую форму сержанта Академии.
— Где лазерные пистолеты?
— Спрятаны среди вещей Бурса, сэр. Я подмигнул ему:
— Давным-давно должен был извиниться перед вами, сержант. Еще со времен инцидента с Букером.
Он предупреждающе поднял руку:
— Мы все тогда сильно переживали, господин Генеральный секретарь.
Я кивнул в знак благодарности.
— А как с остальным?
— Пока ничего не слышно.
Этого и следовало ожидать. Но у меня на сердце кошки скребли. Если приготовления Джеффа Торна не принесут результата, меня ждет кровавое фиаско.
Наш хитроумный план привел мою нервную систему в полное истощение: каждую фазу операции следовало провести безукоризненно. Причем это был, по-видимому, единственный способ разом освободить и орбитальную станцию, и Лунаполис.
Трюк с переодеванием на «Мельбурне» был лишь частью нашего замысла. Адмирал Хой по-прежнему полагал, что я на «Галактике», — на станции никто не знал, что вблизи Титана я перебрался на «Мельбурн».
Предварительно Джефф Торн летал в Девон и передал там приказ Хазену отправить всех хорошо подготовленных сержантов Академии и триста лучших кадетов на базу Флота на Фарсайде. Для пущей уверенности начальник Академии сказал, что они не должны участвовать в гражданской войне.
Я не рискнул самолично отдать эти приказы, которые могли быть перехвачены на Луне, и мне оставалось только надеяться, что Торн передал их по назначению.
Горящих энтузиазмом кадетов в сопровождении полудюжины гардемаринов доставили в шаттлпорт Лондона, их вещевые мешки были тщательно упакованы, униформа отутюжена, лица надраены. Мы были уверены, что новый персонал орбитальной станции бдительно следит за прибывающими с Земли шаттлами, чтобы я часом не послал наверх войска. Обычно корабли Академии миновали станцию и направлялись прямо к Фарсайду.
Тихой, безветренной лунной ночью кадеты вышли из своих шаттлов и затопали по пыли к приемным шлюзам Фарсайда. На базе Академии Хазен обратился к ним от моего имени. Он вызвал тех, кто хорошо стреляет из винтовки, отлично подготовлен физически, владеет приемами рукопашного боя и готов добровольно выполнить опасное задание.
Формулировать свои приказы я старался как можно точнее. Как и много лет назад, я собирался еще раз использовать кадетов, несмотря на их юные годы. Но на этот раз сказал бы им всю правду. И наши герои погибли бы, прекрасно понимая свою миссию.
Все они являлись добровольцами, до последнего человека. Но только нескольких из них отобрали для орбитальной станции. Шаттл Академии поднял их еще раз с поверхности Луны. Спустя некоторое время «Мельбурн» прилетел в сверхсветовом режиме с Титана. Ребята перебрались в ожидавший их шлюз по тросу, чтобы не тратить время на стыковку кораблей. Мы снова перешли в сверхсветовой режим, чтобы наш корабль не увидели с другой стороны Луны и наше появление здесь не обнаружил ни Лунаполис, ни адмирал Хой.
На сверхсветовой скорости мы вернулись к Титану и подтвердили Арлине, исполнявшей в мое отсутствие обязанности капитана «Галактики», что успешно завершили подготовительную экспедицию. Будь научная станция Титана побольше, я бы высадил с «Мельбурна» пассажиров, хотят они или нет, чтобы не подвергать их риску. Но это было невозможно, и мне пришлось учитывать в своих планах присутствие на борту гражданских лиц.
После этого «Мельбурн» снова вошел в сверхсветовой режим и полетел к околоземной орбитальной станции с горестной вестью о кончине Антона Бурса.
Мы решили, что, если с «Мельбурна» на орбитальную станцию перейдут переодетые в поклонников Бурса кадеты и гардемарины, в количестве больше необходимого, это вызовет подозрения адмирала Хоя, и мы подвергнем пассажиров капитана Феннера неоправданному риску.
Сам капитан неотлучно дежурил в отсеке связи, чтобы ни одно несанкционированное сообщение не было отправлено. В действительности никому из пассажиров «Мельбурна» не разрешили перебраться на орбитальную станцию, чтобы не снижать боеспособность нашей группы.
Между тем Антон Бурс томился на «Мельбурне», и его замешательство смягчала лишь мысль о ждущих его бессчетных миллионах поклонников. Корабль тем временем отходил на безопасное для включения сверхсветовых двигателей расстояние. Через короткое время он снова отправится на Титан для продолжения круиза.
Использовать пришлось и Арлину. Никому больше доверить «Галактику» я не мог — столь дорогостоящий, великолепный космический корабль ни при каких обстоятельствах не должен был еще раз попасть в руки мятежников. Дерек тоже заслуживал доверия, однако он никогда не имел звания выше гардемарина. Арлина же дослужилась до лейтенанта. Но кто я сам был после того, как решился возложить на нее такую ответственность? Когда я попросил у нее за это прощения, она чмокнула меня в нос.
На орбитальной станции было два часа дня. Мы собирались выступить в семь вечера, согласованно с оставшимися на Фарсайде кадетами, у которых было особое задание.
На орбитальной станции нашей целью являлся штаб частей Флота, где размещались пульты управления лазерами. Требовалось также занять офис администратора.
Между нами и пультами управления лазерами было одиннадцать аварийных коридорных переборок. Сержант Грегори заверил меня, что каждый кадет знает свое задание. Я загрузил в свой голографовизор план-схему станции и настоял, чтобы каждый кадет показал мне на ней отведенную ему переборку.
— У вас есть палки?
— Да, сэр, — ответил гардемарин Спик, и его щеки покрылись румянцем. Он показал на связку в шкафу, — Мы возьмем их, когда пойдем.
— А если кто-то попытается вас остановить?
— Стреляем без предупреждения. — Глаза его посерьезнели. — Сэр, можете на меня положиться. Клянусь вам. — Ему много пришлось повидать, этому парню, который, помнится, закатывал глаза от нетерпения — что так вывело из себя Алекса.
Я улыбнулся:
— А кто отвечает за мое транспортное средство?
— Пока мы не найдем тележку с электроприводом, я, — ответил Грегори.
— Постарайся меня не опрокинуть. Он с неприязнью посмотрел на кресло: — А вы не подождете здесь?
— Разумеется, нет. Доставить меня туда — уже половина успеха.
Я ежеминутно покрывался испариной, снова и снова проверял свой лазерный пистолет, убеждался, что в патронной сумке достаточно запасных зарядов. Я надел шлем, чтобы слышать сообщения через вмонтированные в него наушники. Включал и выключал свой станнер.
При необходимости мы попытаемся взять штаб Флота силой, но я не расставался с надеждой, что мое присутствие убедит некоторых мятежников сложить оружие. Как раз этого Хой и опасался, и я не видел причин, чтобы он лгал. Если только, конечно, он не хотел заманить меня на станцию. Хотя он не был настолько хитрым, чтобы нарочно не пускать меня к себе. Или все-таки был?
Пять часов вечера.
— Есть какие-нибудь новости? Грегори странно на меня посмотрел:
— Нет, сэр.
Я покраснел. Никаких новостей и не могло быть, кроме разве что катастрофических.
«Корабль Военно-Космических Сил "Галактика " вызывает базу Флота на орбитальной станции,-послышался голос в моих наушниках Арлины. — Мы возвращаемся к станции. Не открывайте огонь».
В этот момент она должна была начать двухчасовой перелет к орбитальной станции, причем запускать сверхсветовые двигатели было совсем небезопасно.
Прошло немало времени, прежде чем пришел ответ:
«Это капитан Лондон, говорю от имени адмирала Хоя. Не приближайтесь, повторяю, не приближайтесь к станции».
«Сэр, я намереваюсь высадить наших пассажиров».
Шесть часов вечера.
«Служба слежения орбитальной станции вызывает "Галактику ". Займите координаты 320, 31, 108. В случае дальнейшего...»
«Я должна высадить пассажиров, — ледяным голосом проговорила Арлина. — Я подойду на одну треть километра и встану напротив приемных камер 4-6».
Ответа не последовало.
Полседьмого вечера. Группа сержантов Академии в гражданской одежде готовилась выйти на прогулку. Я попросил Грегори помочь мне напялить скафандр. Если нам придется спешно отступать со станции, со мной, уже j одетым, будет меньше хлопот.
Без десяти семь. Эдвин Спик раздал металлические палки. В ожидании команды на выход кадеты беспокойно ерзали, проверяли свои пистолеты, переминались с ноги на ногу. Это дало нам повод резко их одернуть и самим сбросить напряжение.
Без пяти семь. — Пошли!
Кадеты с присущей молодости энергией толпой бросились к двери и побежали вперед, чтобы обеспечить безопасность коридора.
«Подразделение Лунаполиса вызывает Сифорта», — услышал я хорошо знакомый мне голос.
— Держитесь, сэр. — И Грегори, перенеся меня через двери, покатил кресло вдоль по коридору. С обеих сторон бежали сержанты Академии.
Я набрал номер на телефонной трубке, прикрепленной к скафандру:
— Слушаю, Толливер.
Наконец мы решили использовать обычные каналы связи, полагая, что на них вряд ли обратят внимание военные, а значит, маловероятно, что они перехватят наши разговоры. На «Мельбурне» я приказал соответствующим образом модифицировать мой скафандр.
«Они повсюду высаживаются. Лейтенант Ле Боу занял шлюз. Пока без происшествий».
Пока. Мои губы сжались.
Джефф Торн вызвал моего старого друга Эдгара Толливера, который отдыхал в Лунаполисе. Незадолго до нуля часов Толливер прибыл к воздушному шлюзу Лунаполиса, из которого выходили желающие полюбоваться световым шоу в кратере. Сам он имел вид скучающего зеваки, у которого не было даже станнера.
Тут же в шлюз начали входить кадеты, высадившиеся с шаттлов Академии, что прилунились рядом с кратером, неподалеку от того места, с которого взлетали мы сами, когда покидали клинику доктора Дженили.
Без двух минут семь.
В коридорах орбитальной станции завыли сирены. Возможно, какой-то гардемарин заметил заблокированную переборку. Или бдительный техник из гражданских увидел на своем экране толпу бегущих кадетов.
Мы прошли через переборку. Охранявший ее кадет посторонился, держа лазер наготове.
— Поставь его на предохранитель! — рявкнул я. — Одно неточное движение — и нам крышка.
Семь вечера. Люки переборок впереди нас покоились в своих гнездах, заблокированные металлическими палками. Поблизости пританцовывал от страха кадет:
— Скорее! Скорее, сэр!
— Держитесь крепко, мистер Сиф... — Грегори перелетел через вставленную в переборку палку. На мгновение я почувствовал себя как в самолете. Мы со стуком oпустились на палубу. В спине у меня словно что-то взорвалось, я схватился за подлокотники кресла так, словно от этого зависела моя жизнь. А может, и правда зависела.
Еще одна переборка, потом еще одна. Кадеты отпрыгивали в стороны, чтобы дать нам дорогу. Со мной же был Грегори, который возглавлял утренние пробежки кадетов!
«Корабль Военно-Космических Сил "Галактика " вызывает базу Флота. Приближаемся по курсу 320, 31...»
«Вы на прицеле, "Галактика ". Сифорт, начинай немедленно тормозить, или мы...»
«Сэр, капитана Сифорта нет на борту».
«Галактике» предстояло сыграть очень важную роль. Присутствие ее поблизости — особенно ее мощных лазеров — вряд ли бы понравилось орбитальной станции, а для нас стало бы поддерживающим фактором. Она могла спасти нас, а могла просто оставаться в резерве. В любом случае, если бы я и приказал Арлине оставаться вблизи Титана, та вряд ли бы подчинилась. Маловероятно, что Хой позволил бы Арлине высадить пассажиров, но само напоминание, что они на борту, могло помешать ему открыть огонь, если судно не станет предпринимать никаких враждебных действий.
Три минуты восьмого.
Впереди показался входной люк к штабу Флота, заблокированный в открытом состоянии. Рядом — три охранника, распластавшиеся с раскинутыми руками на палубе. Сержант Грегори выглядел очень решительно.
«Конечно, Сифорт у вас на борту. Измените курс или я...»
«Лунаполис — Сифорту. Наши ребята уже на полпути к базе Флота. Тревоги пока нет. Не знаю почему».
— Давай вперед! — Я вцепился в кресло. — Скорее, — Я сбросил шлем.
— Куда?
— В кабинет адмирала Хоя. Второй коридор. Третья дверь или четвертая. Сразу за поворотом к причальным камерам шаттлов Флота.
Он прокатил меня через дверь.
— Нет пробл...
Сноп огня. Сержант Грегори кашлянул и упал. Мое кресло по инерции покатилось дальше. Один из кадетов вскинул руки, и из дымящихся отверстий в его груди вылетели толстые кровяные сгустки.
— Я — Сифорт, — воскликнул я. — Хой желает меня видеть! — Я крутил колесики кресла, объезжая смутно видневшиеся перегородки. — Не открывайте огонь!
Из дверей выглянуло чье-то лицо и тут же спряталось обратно:
— Убейте этого сукиного...
— Заберите Сифорта обратно! — низким командным голосом крикнул сержант Смит.
— Нет, сержант! — Я говорил громко, так что все могли меня слышать. — Адмирал Хой должен меня увидеть. — Я катил в своем кресле, стараясь не попасть под огонь, которым прикрывали меня мои кадеты. — Разве не должен?
Передо мной вырос лазерный пистолет, нацеленный прямо мне в грудь. На долю секунды он коснулся меня и тут же пропал. Какие-то два трясущихся от страха матроса подхватили мое кресло и переправили во внутренний коридор.
Я натянул шлем:
— Сифорт вызывает подразделения Лунаполиса. Действуйте, как запланировано. Сифорт — кадетам орбитальной станции. Удерживайте свои позиции. Я буду поддерживать с вами связь. «Галактика», не открывайте огонь.
Держа снятые с предохранителей пистолеты наготове, матросы Лунаполиса вкатили меня в кабинет Хоя, где мы когда-то с ним встречались.
Всю стену занимал огромный экран. Мерцали огоньки. Возможно, они принадлежали «Галактике», быстро приближавшейся к станции. Поблизости было еще несколько кораблей, не говоря о местных транспортниках и судах в ремонтных камерах.
Адмирал Хой поднялся из-за стола — худой, изможденный, с похожими на тлеющие угольки глазами.
— Сейчас я со всем этим покончу. — Он проверил предохранитель лазера и направил ствол мне в лоб. — Скажете что-нибудь, прежде чем я вас казню?
— Да. Выйдите, вы оба, — велел я не допускавшим возражений голосом, и, к моему удивлению, матросы направились к выходу. Хой тяжело вздохнул, со свистом втянув воздух. Они замялись. Криво усмехнувшись, он махнул рукой на дверь. Матросы вышли.
«Хой, это Симович. Эти ублюдки на моей территории».
Адмирал не обратил никакого внимания на прозвучавшие из громкоговорителя слова.
— Попытаешься что-то предпринять, и я в то же мгновение тебя убью. — Он внимательно меня оглядел. — Зачем ты сюда пришел?
— Принять твою капитуляцию.
— Зачем мне это делать?
Я смотрел на небритое лицо Хоя с запавшими глазами, слышал насмешку в его голосе. И внезапно я понял, что буду говорить правду. Но, судя по его состоянию, это, скорее всего, приведет к моей гибели.
— Потому что, — сказал я, — ты сам хочешь этого.
— Чушь собачья.
Я наклонился вперед:
— Потому что тебе известно: все, что ты делаешь, неправильно.
— О, великий моралист. — Рука его все так же твердо сжимала пистолет. — Я думал, у тебя есть козыри получше.
— Потому что тебе известно: мятеж никогда ни к чему хорошему не приводит.
— И потому ты ворвался в мой кабинет, убив моих парней.
— Потому что ты знаешь: восстание — это вызов Господу Богу.
— Ты вряд ли из числа тех, кто может мне указывать...
— Потому что ты ненавидишь то, что сам делаешь...
— Я не сделал ничего, чтобы...
— И ненавидишь то, каким ты стал.
— Хватит!! — В голосе его было слышно страдание. Он сел на край стола, держа пистолет обеими руками. — Ради Бога, Сифорт.
— Да. Ради Бога. — Я не мигая смотрел ему прямо в глаза.
«Мистер Сифорт, мы находимся вблизи базы Флота Лунаполиса. Они обороняются. Сильный огонь».
— Проклятье. — Его глаза сузились. — Кто ты такой, чтобы читать мне лекции? Ты убил моего племянника. У него глаза повылезали из орбит! Кровь у него вскипела так, что стала вырываться через кожу! Ты не предупредил их о декомпрессии, Сифорт? Не включил тревогу?
— Нет.
Все мы сами завариваем свою кашу. И теперь я расхлебывал свою.
— Ты подлая тварь.
«Хой, вы на связи? Через несколько минут они захватят мои пульты управления лазерами. Отвечайте!»
Внимательно смотря мне в глаза, он схватил микрофон:
— Хой слушает.
«Надо, чтобы вы ударили по шести подземным поселениям, окружающим районы базирования Флота».
— Симович, я взял Сифорта. «Где?»
— У себя в кабинете. Лазер нацелен ему между глаз. Послышался вздох облегчения.
«Слава богу. Беру назад свою просьбу. Его жизнь — за их капитуляцию».
— Это не сработает, — сказал я с невозмутимым видом. — Им отданы весьма специфические приказы.
— Тут кое-какие проблемы, Эндрю. «Галактика» возвращается.
«А какие у нее намерения ?»
— Не совсем ясно. Сифорт мне расскажет.
— Как ни странно, не расскажу. У меня лазер в кобуре. Будешь давить слишком сильно — и я его достану.
— Я убью тебя.
— Совершенно верно. И у тебя не останется связи с «Галактикой», и не будет больше возможности сдаться.
Хой хмуро промолвил в микрофон:
— Симович, скажи своим людям, что Сифорт у нас. Я тебе перезвоню. — Он отключил микрофон. — А теперь — что касается капитуляции твоих подразделений...
— Твоих подразделений. Вы будете сдаваться.
— Почему это?
— Для спасения твоей души.
— Не беспокойся о моей душе.
Я не моргая смотрел в черную пустоту его глаз:
— Если не я, то кто же?
Он издал глухой утробный стон. Потом Хой сказал:
— Прощай, Сифорт.
Я пристально смотрел прямо ему в глаза.
Он выстрелил.
Белое пламя скользнуло по моим волосам. Сзади меня, чуть выше моей головы, хрустнула стенка. Я сидел как каменный.
— Ты хочешь умереть?
— Наверное, я должен это сделать, чтобы покончить со всем этим. — На его вопрос я не ответил, но он, судя по всему, этого не заметил.
— В полном смысле слова ловко сработано, — сказал он. — Как вы все распланировали. А ты, конечно, изменник.
— Да. — По отношению к Господу Богу и его представителям на Земле.
Он говорил так, будто хотел опровергнуть какие-то доказательства:
— В полном смысле слова предатель. И в самом деле, наше выживание зависит от колониального импорта. И для его защиты необходим сильный флот. А теперь, после всего этого, ты лишился нашей поддержки. Мы обязаны были остановить тебя.
— Но не угрожая собственному народу.
— Собственному?
— Нашему. Нацеливать лазеры на Землю — это мерзость, которой мы бы никогда не допустили. И мы положим этому конец. — Я пошевелился. — Время пришло, адмирал. Отдайте мне пистолет и позовите ваших часовых.
Словно размышляя, он промолвил:
— Только не для тебя.
— Нет, — мягко возразил я, — для тебя. «Покажите мне капитана Сифорта живым и невредимым, или я разрежу вашу станцию на части», — раздался решительный голос Арлины.
«Галактика» на экране быстро увеличивалась. Работали ее хвостовые двигатели. Вот-вот она должна начать тормозить носовыми двигателями.
— Можно мне ответить? Он устало кивнул.
Я надел свой шлем:
— Капитан Сандерс, со мной все в порядке. Ждите приказов.
«Но...»
— Капитан.
«Слушаюсь, сэр». — Она словно обещала после со мной поквитаться.
«Хой, почему вы позволяете ему передавать сообщения ? Он что, захватил станцию?»
Пистолет в руке адмирала задрожал. Я флегматично смотрел на экран.
— Пока нет.
«Проклятые лунатики... — Симович оборвал фразу на полуслове. — Он послал кадетов! Он вынуждает моих солдат убивать детей! Я не смогу долго продержаться, если вы не ударите по лунным поселениям. — Вдруг он заявил: — Я уничтожу "Галактику"».
У меня мороз прошел по коже.
Хой потянулся за микрофоном:
— Подождите, мы ведем переговоры о... «Мистер Сарно, цель пять тире семь. Огонь!»
— Нет! — Я попытался вскочить с кресла, но тут же упал задыхаясь.
Свет доходит с поверхности Луны до орбитальной станции за три секунды, не более.
Но мне показалось, что прошла целая жизнь.
— Хой, остановите его!
Невидимый сгусток энергии ударил «Галактику» в правый борт, выше дисков, в которых располагались экипаж и пассажирские кабины. Корпус раскалился и стал плавиться. Если это все... Если безжалостный луч лазера прожег ее насквозь...
— Симович, прекратить огонь!
Откуда-то изнутри «Галактики» вылетело пламя. Вырывающиеся языки пламени тут же гасли в вакууме.
— Что он наделал... — проговорил Хой.
— О боже, нет! — Я сглотнул слюну. — Там ракетное топливо. Он попал в бак с горючим.
«Галактика», как и все космические летательные аппараты, была оснащена реактивными двигателями. На небольших кораблях горючее хранилось в центральном баке и при необходимости подавалось насосами к двигателям. На огромной «Галактике» таких емкостей было несколько. Самая большая располагалась над грузовыми трюмами.
Подталкиваемая реактивной струей от вспыхнувших нескольких десятков тысяч фунтов горючего, корма «Галактики» начала разворачиваться влево.
Чтобы остановить вращение, Арлина включила двигатели левого борта. В результате этого маневра «Галактика» стала падать на орбитальную станцию. Включились и передние двигатели, корабль пытался замедлить стремительное приближение к орбитальной станции.
Левые двигатели начали противодействовать поворачиванию, которое вызывалось непрерывно вырывающимися из правого борта языками пламени. Движение «Галактики» выровнялось.
Лазеры Симовича в Лунаполисе еще раз вспыхнули выстрелами. Причудливо изогнутая поверхность сверхсветовых двигателей местами начала плавиться. Корабль был слишком близко к Земле, чтобы безопасно перейти в сверхсветовой режим. Хотя иногда капитаны в подобных ситуациях идут на риск. Некоторые при этом погибают. Но Арлина вряд ли стала бы в такой ситуации испытывать судьбу.
— Выключите лазеры, Симович! Прекратите огонь, или я сам по вам ударю! — дико заорал Хой. — Отставить! — Он уставился на экран. «Галактика» стремительно увеличивалась в размерах.
Хой смотрел на нее как завороженный, подобно кролику в свете фар автомашины. Корабль неумолимо приближался. Адмирал встряхнулся и потянулся к микрофону:
— Господи, она вот-вот в нас врежется! Лазеры, открывайте огонь по готовности! Раздолбайте ее!
Тут же, словно только и ждали его приказа, лазерные лучи уперлись в приближающегося космического гиппопотама.
Я катнул кресло к столу Хоя, вырвал микрофон из его рук:
— Отставить! Прекратить огонь!
Еще несколько секунд, пока не погасли безжалостные струи лазеров, прошли словно в агонии. Правый носовой двигатель «Галактики» выбросил языки пламени. Корабль больше не мог тормозить.
Лазерные лучи погасли.
Чтобы разойтись со станцией, Арлина хладнокровно выключила левые двигатели, а правые тут же заработали на полную мощность.
Завыли сирены.
«Тревога в связи с декомпрессией. Всему персоналу станции покинуть уровень 4 и перейти на уровень 6!»
Нос «Галактики» неторопливо отвернулся от огромных дисков станции. Гигантский космический корабль занял почти все пространство на экране адмирала Хоя. Словно парализованный, я мог только наблюдать за происходящим, отчаянно надеясь, что мы не станем жертвами неумолимых законов физики.
«Капитан Сифорт! Докладывает Эдгар Толливер. Они... то есть мы захватили дальнобойные лазеры Лунаполиса. Симович...»
«Коридорные переборки станции закрыть через тридцать секунд!»
— Давай, Арлина! «Галактика» заполнила весь экран.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — монотонно твердил Хой. — Пожалуйста.
Полную аварийную нагрузку на двигатели, Арлина. Взорви их, если необходимо. Поворачивай. Нос уже прошел мимо. Выбросы пламени из поврежденного бака развернут корабль, и тогда...
«Галактика» ударилась о станцию.
К нашему отчаянию, она ужасающе медленно врезалась в незащищенную станцию и пробила рваную рану в ее правом борту в нескольких сотнях метров от носовой части. Сила инерции тащила «Галактику» дальше, и пробоина поднялась до диска первого уровня, потом второго. Я застонал. Третий уровень...
«В секциях с третьей по шестую уровня 5 — декомпрессия. Персоналу перейти на аварийно-спасательные участки!»
Из носа «Галактики» вырывались языки пламени. Я натянул шлем и непроизвольно пробежался пальцами по застежкам скафандра.
— Что мы наделали? — протянул Хой измученным голосом. — Сифорт, что мы наделали?
Гигантский звездный корабль перестал рвать корпус станции и по инерции двигался дальше. Медленно вращаясь, «Галактика» прошла мимо голографокамер станции в темноту ночи.
«Старший офицер Рейне с борта корабля В КС "Новый Орлеан ". Мы получили серьезные повреждения, и у нас декомпрессия в доке-камере 6-й орбитальной станции. Я блокирован на капитанском мостике. Может ли кто-то мне помочь ?»
Я был на ногах, хотя на меня давил вес собственного тела да еще такая же тяжесть скафандра. Как мне удалось встать — уму непостижимо. Пот катился с меня градом.
— А теперь слушайте, — хрипло проговорил в микрофон Хой. — Я возвращаю орбитальную станцию и все ее оборудование Адмиралтейству и правительству Генсека Сифорта. Прекратить сопротивление.
Опираясь на трости, я заковылял к двери.
— Сифорт! — позвал адмирал. — Вы были правы. Я капитулирую. — Он вскинул правую руку вверх и отдал мне честь. Левая его рука с пистолетом поднялась к виску.
Дымящаяся кровь забрызгала мой скафандр и стекло шлема. Я выбрался в коридор.
Передвигаться с помощью тростей не так уж сложно, если не обращать внимания на белые всполохи перед глазами, пронзительную боль и тупые уколы, когда все это точно разрывает тебя на части.
— Мистер Сифорт, вы уже...
— С дороги! — Я проковылял мимо испуганного гардемарина Спика. Если мои колени не подогнутся, я смогу сохранить вертикальное положение и сделаю еще один шаг, потом еще. А каждое движение приближало меня к причальным камерам для шаттлов.
Осталось двадцать метров. Пятнадцать.
«Корабль ВКС "Галактика " — всем летательным аппаратам и орбитальной станции. Помогите кто может, — услышал я спокойный голос Арлины. — Нужны космические катера для экстренной эвакуации пассажиров и экипажа».
На «Галактике» имелось четыре катера. Каждый вмещал тридцать шесть человек. Еще были две шлюпки. По восемь человек в каждой.
— Сэр, позвольте мне достать кресло...
— К дьяволу кресло. — Я больше никогда не буду им пользоваться. Лучше я умру.
Десять метров.
Гигантский внешний люк приемной камеры для шаттлов был распахнут в ночь. Я мельком увидел Землю, большую и очень красивую на фоне темного бархата неба. Я нажал на кнопку и вошел в шлюз.
Гардемарину Спику, который был без скафандра, оставалось только наблюдать за мной:
— Куда вы направляетесь?
— На свой корабль!
Люк между нами закрылся. Через мгновения, которые казались столетиями, воздух из шлюза был откачан.
Из другого, открытого, люка полдюжины членов экипажа станции, бывшие в безопасности благодаря своим скафандрам, наблюдали, как сверкающий огнями космический лайнер уплывал прочь.
В моих баллонах хватило бы воздуха на два часа. Выпрямив ноги, я прислонился к стене и отставил на время в сторону трости. В безвоздушном пространстве сила тяготения почти равнялась земной. Это значило, что мне понадобится едва ли не вся мощность моих двигателей, чтобы преодолеть притяжение гравитронов станции.
Я включил двигатели и стал подниматься вверх.
«"Галактика", говорит транспортник-рудовоз "Анаконда-3", дрейфующий рядом с орбитальной станцией. Мы посылаем катер. Будьте наготове».
Не рассчитав, я поднялся слишком мало. Я дал больше тяги двигателям, но было поздно. Когда я вылетал из люка, то задел ногой голову одного матроса. Я надеялся, что не разбил ему шлем.
Проблема была не в том, чтобы догнать «Галактику»: хоть и с большими усилиями, но она должна была затормозить. Сложно оказалось выровнять наши скорости и приноровиться к ее медленному вращению.
« "Галактика "сообщает, что у нас вышло из строя большинство двигателей. Мы будем пытаться стабилизировать кружение...»
Ее приемная камера-бухта для катеров на втором уровне была открыта. Рядом с ней кружились фигуры в скафандрах. Затормозив, я влетел в камеру, ожидая, что гравитационный толчок опустит меня вниз.
Но тяготения не было. Выругавшись, я изменил тягу своих двигателей на противоположную и включил их. И сразу снизил скорость — иначе мои ноги не выдержали бы удара.
«Всем пассажирам надеть скафандры. Это не учения. Начальник двигательного отсека, вы можете стабилизировать работу гравитронов?»
В невесомости пассажиры делаются почти беспомощными. Какой-то офицер — я не мог разглядеть его лица в запотевшем шлеме — одной рукой держался за выступ люка, а другой по очереди затягивал в камеру дрейфующих людей.
Я включил двигатели и подлетел к тому шлюзу, что отделял камеру приема шаттлов от коридора второго уровня. Едва я проник внутрь, люк закрылся. Опершись о стену, я с нетерпением ждал, когда шлюз наполнится воздухом. Наконец открылся внутренний люк.
В коридоре плавали орды одетых в скафандры пассажиров. Я оказался прижатым к палубе. Мужчины и женщины цеплялись за поручни. Кто-то больно наступил мне на руку. Я молил Бога, чтобы в этой толчее не разбился мой шлем.
Потом люк между коридором и шлюзом с Людьми закрылся. Началось выкачивание воздуха. Безумная толпа бросилась в приемную камеру для шаттлов. Меня стало подташнивать, но дышать я все же дышал. Скафандр мой остался неповрежденным. Я закрыл люк и вытащил из сумки станнер. Воздух снова начал выкачиваться.
У шлюза летали около дюжины человек, цепляясь за что попало.
— Все пассажиры должны быть в скафандрах. Большая опасность декомпрессии. Если вам необходима помощь...
Станнер может действовать через скафандр, но для этого его надо плотно прижать к торсу. Очевидно, плававшим в коридоре пассажирам это было известно, потому что даже в столь чрезвычайных обстоятельствах они избегали приближаться ко мне. Хотя одна обезумевшая женщина попыталась пробраться мимо меня.
— Вам нельзя туда... — начал было я.
— Прочь с дороги! — Она локтем ударила меня по шлему, и моя голова откинулась назад. На мгновение показалось, что у меня сломана шея. Я ткнул в пассажирку станнером. Ее тело обмякло. Я толкнул ее из шлюза. Ее скафандр был не застегнут.
— Вы, там, открывайте следующий шкаф со скафандрами! — Дерек Кэрр, со станнером в руке, сдерживал беснующуюся толпу. Матрос возился с дверцей шкафа.
— Я открыл его. Отойдите в сторонку. — Тэд Ансельм был весь взъерошен, в помятой форме, как после драки.
Я крепко схватил его за руку:
— Одевайся.
— Слушаюсь, сэр. Как только все...
— Ты оденешься раньше всех.
— Слушаюсь, сэр. — Он открыл шкафчик и вытащил скафандр подходящего размера.
Эта секция коридора проветривалась. Инструкции жестко требовали пользоваться скафандрами с двигателями только в проветриваемых помещениях. Я подумал, не воспользоваться ли мне для передвижения моими тростями. Черт побери! Я огляделся, чтобы не причинить никому вреда реактивными струями своих двигателей, включил их и двинулся к следующей секции и лестнице.
Коридорная переборка была закрыта. Ее охранял гардемарин Энтони Пайл.
— Вам нельзя... О, это вы, капитан. — Он четко отдал честь, приложив руку к шлему. — Сэр, по другую сторону вакуум. Я не могу открыть люк, потому что и в этой секции произойдет декомпрессия.
— Мне надо на капитанский мостик.
— Несколько минут назад западная лестница была еще открыта. А сейчас не знаю. — В глазах у гардемарина читалось беспокойство. — Мы теряем секции одну за другой, сэр. От жара плавятся...
Но я уже удалился от него. Включив двигатели на полную мощность, я летел над головами дрейфующих пассажиров и членов экипажа.
Западная лестница располагалась в четырех секциях от меня. Ни один из внутрикоридорных люков не был закрыт. Я летел по коридору, уворачиваясь от выступов.
— Опускайся вниз! — Запыхавшийся Дерек двигался от одного поручня к другому. Голубая униформа прилипла к его худому телу.
— Тебе было сказано надеть костюм, — прорычал я.
— Вы говорили это Ансельму. Куда вы спешите?
— С Арлиной все в порядке?
— Несколько минут назад отдавала приказы с капитанского мостика.
Я схватил его за запястье и дал газу своими двигателями:
— А Майкл?
— В первом спасательном катере, вместе с детьми. Похныкал немного, но никакого вреда ему никто не причинил.
— Спасибо тебе.
— Он просто перепуганный мальчишка. И я хочу убить того, кто отрыл по нам огонь.
— Это сделал задница Симович из Лунаполиса. «Главный инженер, на уровне 5 кончилась вода, а она нужна мне сию же секунду! — Голос Арлины не предвещал ничего хорошего. — Пожар распространяется все дальше. Я не могу погасить его декомпрессией, потому что в отсеках остаются пассажиры...»
— Я пошлю ему вызов, — просто сказал Дерек. Общество относилось с неодобрением к дуэлям, хотя они и не запрещались законом. Хотя, пока адмирал Симович являлся офицером и состоял на действительной службе, Дерек не мог его... Я прогнал прочь эту мысль. Думать о мести время еще не пришло.
— Папа! — Фити оторвался от поручня. — Мама на мостике. Она не сможет оттуда выйти. «Галактика» разваливается на части.
Я схватил его и притянул к себе:
— Немедленно надень скафандр!
— Проблема в наших кислородных хранилищах и баках с горючим. Склады охвачены огнем, первая камера для катеров — тоже. Внутренние стены не такие крепкие, как внешний корпус...
— Сейчас же надень скафандр! — потряс я его, словно тряпичную куклу.
— Они разрушаются, и огонь распространяется дальше. Мы не можем начать выкачивать воздух, пока...
— Где шкафы со скафандрами? — Я стал озираться по сторонам.
— Сразу за переборкой, — сказал Дерек. — И мигом возвращайся. — Он извивался, держась за поручень, с не свойственной его возрасту живостью.
Филип крепко держался за его китель.
— Папа, пожар можно погасить только вакуумом, но он убьет пассажиров. Мама приказала техникам двигательного отсека развернуть пожарные шланги, но...
Дерек отплыл назад, держа скафандр под мышкой.
— Фити, сейчас же надень скафандр! — снова приступил я к сыну.
— Только когда его наденет и мама, но она нас не услышит. Папа, мы теряем корабль. Она не даст мне зайти на капитанский мостик, чтобы я...
Дерек вскинул брови. Я кивнул. Он коснулся груди Филипа своим станнером. Сын изогнулся дугой и обмяк, глаза его закатились.
Мы с Дереком вместе надели на него скафандр. Я проверил и перепроверил все зажимы, убедился, что баллоны с дыхательной смесью заполнены. Показал рукой на шкаф:
— А теперь ты, дружище.
— Там был последний, — повел плечами Дерек. — Другие внизу. Давай отнесем его в спасательную шлюпку.
— Сколько уже отчалили?
— Двое точно. А к этому моменту, может, и три. Из четырех. Слава богу, «Галактика» находилась совсем рядом с орбитальной станцией, а не где-то в неведомых космических далях. Жители Земли иногда спрашивали, почему на кораблях так мало спасательных шлюпок. Ответ на этот вопрос был прост: корабль сам служил спасательной шлюпкой. Если с ним что-то случалось, пересаживаться на шлюпки с дефицитом всего и вся и потом многие годы скитаться в межзвездном пространстве особого смысла никто не видел.
Держа с двух сторон тело Филипа, мы потащили его по лестнице по направлению к стоянке спасательного катера.
«Интендант Дорн, позвоните на мостик! Всему персоналу хозяйственной части — на уровень 5, секцию 8. В секции 9 заблокированы почти двести пассажиров без скафандров. — Голос Арлины был предельно жестким. — Возьмите скафандры из хранилищ секций 7 и 8 и будьте наготове. Я пошлю главного старшину корабельной полиции открыть переборку к секции 9».
Нас остановили двое матросов:
— Пожар в седьмой секции, сэр, как раз за местом стоянки!
— А коридорная переборка? Закрыта.
— Спасательный катер?
— Улетел, но я слышал, еще один пристыковался. Орбитальная станция послала бы все катера, которые у нее имелись, каким бы враждебным ни было ее отношение к «Галактике» в этот момент.
Держась за поручень, Дерек пробормотал, держа ногу Фити в скафандре:
— Я не жалею.
— О чем?
— Что попал сюда. Хочу, чтобы ты это знал.
— Знаю, — отозвался я грубовато. — Если с тобой что-то случится, что будет с правительством Надежды?
Он фыркнул:
— Они справятся. Мой внучек только и мечтает, чтобы я куда-нибудь отвалил. Хорошо бы его еще немножко помариновать, но... Вот, получилось. — Он подтолкнул Филипа к воздушному шлюзу. — Когда мы были совсем еще юнцами, ты не взял меня с собой на «Дерзкий». Все эти годы я размышлял, что бы с нами стало. А теперь благодаря тебе я ненадолго вернулся в свою молодость и...
— Да?
— Я благодарен тебе. Тащи его в шлюз. Я сейчас надену скафандр.
Когда я подлетел, дорогу нам пытались преградить несколько пассажиров. Придерживая рукой тело Филипа, я, включив двигатели, маневрировал на пути к шлюзу.
«Главстаршина, вы добрались до уровня 5?» — Наверное, Арлина потеряла голову от беспокойства, меряя шагами капитанский мостик и поминутно получая тревожные сообщения о разразившейся катастрофе.
Люк воздушного шлюза был закрыт. Я стукнул по пульту. Люк начал открываться. Я втащил Фити внутрь. Какой-то пассажир с выпученными глазами попытался тоже втиснуться внутрь, таща за собой кого-то еще. Его спутник, мужчина средних лет, тяжело дышал в своем шлеме. Лицо его было багровым.
Воздух из шлюза начал выкачиваться.
— У него в скафандре дыхательная смесь перенасыщена кислородом. Сделайте смесь беднее.
— Рэдвин, ты слышишь его? Поверни регулятор смеси! Внешний люк открылся.
Камера для приема катеров была пуста. Наружный люк был открыт и свободно вращался на шарнирах. Поблизости плавало множество пассажиров.
— О боже! Господи Иисусе! — судорожно вскрикивала какая-то женщина.
— Не богохульствуйте, — машинально рыкнул на нее я. Из коридора второго уровня, откуда мы прибыли, раздался глухой удар. Через ботинки вибрация передалась мне в спину, вызвав неприятные ощущения.
— Есть еще спасательные гондолы, — сказал я. Но их тоже уже не было в хранилищах, — Вам не нужен спасательный катер.
— Вы с ума сошли? Мы не можем здесь оставаться, корабль вот-вот...
— Улетайте сами. Включите аварийные маячки. Станция вас обнаружит.
— Легко вам говорить — в скафандре с двигателями. А если они не... — Она поежилась.
Тогда пассажиры будут беспомощно дрейфовать в пространстве. Кошмар для любого астронавта.
— Они вас найдут. Все корабли на орбите займутся поисками.
— Я не могу! — Она потянула своего спутника обратно к люку. — Поищем другой стыковочный узел. Должен быть еще один катер...
— Это мой сын, и я отправляю его в открытый космос. — Я включил аварийный передатчик Филипа и прижал свой шлем к его, что должно было обозначать объятие. — Лети с богом. — Я посмотрел на других пассажиров. — Если вы будете держаться вместе...
— Нет! — Она нырнула в люк.
— А как — держаться? — спросил пожилой человек. Его всего трясло.
— Воспользуйтесь веревками. Возьмитесь друг за друга. — Я подтянул поближе к нему другого человека. — Привяжитесь друг к другу, вот так. Если ваши сигнальные маячки будут работать вместе, вас обязательно заметят! — Сначала немного, потом все больше и больше пассажиров стали присоединяться к нашей извивающейся, словно в латиноамериканском танце, цепочке. Я включил внутренний микрофон скафандра: — Какой-нибудь корабельный офицер — в камеру 2. Быстро! — Если кто-то еще будет их вести за собой...
Последний из пассажиров, которого я привязал к другим, вцепился в меня. Взгляд его был почти безумным:
— Молитесь за нас, грешников, в час, когда... Я убедился, что сам Филип привязан крепко.
— Отчаливайте. Вы будете плавать так же, как сейчас. Там невесомость. Скорее, за вами пойдут другие.
Заработали насосы шлюза. Из него вышел человек:
— Гардемарин Аарон докладывает... Господи Иисусе, что вы делаете?
— Два наряда вне очереди! Следите за своей речью. Привяжитесь к последнему из них. Быстро.
— Слушаюсь, сэр. — Он смахнул копоть со своего шлема. — В коридоре пламя.
— Выходите из шлюза наружу. Аарон, каждые пять минут передавайте на частотах для чрезвычайных ситуаций. Говорите с ними — пересчитывайте их и говорите. Успокаивайте их.
— Слушаюсь, сэр. А вы как?
— У меня скафандр с двигателями. Давайте энергичнее. Постарайтесь отплыть от корабля подальше. — Все их скафандры были очень легкими. Если кого-то коснутся языки пламени... Но Господь этого не допустит.
«Молю тебя, Боже. Филип не виновен в моих грехах. Ниспошли мне мою кару, но спаси моего сына. Пожалуйста. Пожалуйста!»
Мой сын, мой смелый сын дрейфует в бессознательном состоянии по бескрайнему мраку Вселенной. Не будет ли ему холодно? Возможно, ему бы понадобилось одеяло, которое я отдал своему сыну Нэйту, когда вытолкнул гробик с его телом из... У меня комок подступил к горлу.
«Сифорт, это Чисно Валера. Сенат подверг вас импичменту. Назовите хоть одну причину, по которой мне не следует занять Ротонду».
Я включил микрофон:
— Возьми веревку и повесься, Валера. Избавь нас от таких хлопот.
Я повернул к коридорному шлюзу. Люк был открыт. Я наклонился вперед, включил на секунду двигатели и вплыл в шлюз. Нажал на кнопку. Заработали воздушные насосы. Внутренний люк не хотел сдвигаться с места. Выругавшись, я потянулся за аварийным станнером в его гнезде. Убедившись, что наружный люк плотно закрыт, я вручную открыл внутренний.
Верхние панели в коридоре закоптились и покоробились. Повсюду висел дым. Разбрызгиватели не работают должным образом при нулевой гравитации.
— Есть здесь кто-нибудь? — Слава богу, никого не оказалось. Включив двигатели, я направился к дальней переборке, которая в этот момент была закрыта.
В помещении для переодевания кто-то был. Я включил реверс, струи двигателей развернулись на сто восемьдесят градусов, и мое движение замедлилось.
Среди пустых шкафов на скамейке сидел с раздосадованным видом полуодетый Дерек. На губах у него была кровь.
Я втянул себя внутрь и зацепился ногой за скамью.
— Что...
— Похоже, у меня сломаны ребра. — Говорил он достаточно уверенно. — Ударом меня бросило в стену. Развернуло... — Он попытался пожать плечами, но скривился от боли.
Я застегнул до конца его скафандр.
— А где твой шлем?
Дерек показал на разбитый козырек:
— Какой-то парень забрал мой и оставил этот.
— Ублюдок.
— Я был не в силах что-то возразить, — с отвращением промолвил он.
Я осмотрелся: шкафы были пусты.
— Скафандры есть в соседней секции. Или в пассажирских каютах, должен был остаться хоть один. Пошли.
— Я подожду здесь.
— Нет. — Я мягко обнял его рукой. — Предпочитаю твою компанию.
До того как переборки закрылись, пламя покрыло копотью коридорные стены. Один Господь Бог знал, что было в соседней секции. Вакуум или, возможно, адский огонь.
Включив двигатели, я поднял друга со скамейки. Даже в невесомости каждое движение заставляло его вздрагивать.
Первая каюта, к которой мы приблизились, была заперта. Вторая тоже. Отчаявшись, я вытащил свой лазерный пистолет и выстрелил в замок. Внутри в беспорядке валялась всякая всячина, но скафандра не оказалось.
Я проверил третью каюту, рядом с седьмой секцией.
— Должен же он где-то быть... — Я вернулся назад по коридору.
Переборка начала трещать. «О, Боже!»
Я нырнул в каюту.
Из динамиков послышался тревожный голос Арлины:
«Секция 7 уровня 2 разрушается! Предупреждаем пассажиров: секция в огне!»
В открытую дверь врывались языки пламени. Становилось все жарче. Я нажал на кнопку рядом с дверью, понимая, что толку от этого будет мало — я сломал лазером замок. Дерек слабеющими руками держался за мою шею.
— Держись, это... — Внезапно пламя стало отступать. — Видишь, там?
— Люк был закрыт. — Лицо Дерека посерело от боли. Из дальнего конца коридора донеслось глухое бульканье.
Я побелел.
Свист выходящего воздуха.
— Нет!!
Возможно, поломался люк причальной камеры для катеров. Или была повреждена переборка с пятой секцией.
В каюте все завертелось, как в вихре.
Рука Дерека плотнее обняла мою шею.
Наши глаза встретились. В моих был ужас. В его — смирение.
Шестая секция разгерметизировалась, и из нее выходил воздух.
Дерек не отрывал взгляда от меня. С его окровавленных губ слетели слова:
— Не жалей.
Я полетел к переборке пятой секции.
Люк был закрыт. Я ударил по кнопке. От резкого движения мою спину пронзила боль. Я ударил снова.
Никакого эффекта.
Дерек умирал, тело его сотрясали конвульсии, рука царапала мое плечо. Сжав зубы, я через силу смотрел на то, что было невыносимо видеть.
Тело друга в моих руках обмякло. Но лишь после того, как мои глаза увидели то, свидетелем чему человеку быть нельзя.
«Я ненавижу тебя, Боже. Всей своей истерзанной душою ненавижу Тебя».

22.

Я устало двинулся назад, к воздушному шлюзу на выходе в камеру для космических катеров.
Люк камеры был уже рядом... Гнезда люка покоробились от перегрева. Опустив вниз свою драгоценную ношу, я отодвинул в сторону бесполезный люк.
В камере никого не оказалось. Во мраке мигали предупреждающие надписи.
Тяжело дыша в своем шлеме, я наклонился вперед и полетел к приоткрытому внешнему люку.
На первый взгляд, корабль представлялся прочным и неприступным. Но стоило присмотреться получше, как становились видны языки пламени, вырывавшиеся из огромной дыры в грузовом отсеке. Большей частью второй, третий и четвертый уровни были охвачены огнем, за исключением секций, в которых не имелось воздуха.
Я проверил свои баллоны с дыхательной смесью. Ее осталось на полчаса. Должно хватить.
Люк в причальную камеру для катеров на первом уровне был плотно закрыт. Включив свои двигатели, я подлетел к служебному люку, нажал на кнопку. Забрался внутрь.
Ад кромешный.
«Интендант Дорн, доложите обстановку! Проклятье, Дорн оставил корабль? Кто-нибудь его видел? — Арлина задержала дыхание. — А теперь слушайте. Членам экипажа, покинувшим уровни 3 и 4, прибыть в распоряжение ответственной за скафандры команды на уровне 5. Пожар приближается к секции 9, мы должны одеть оставшихся пассажиров и вывести их...»
За пристыкованный катер цеплялись не меньше сотни людей. Одни были в скафандрах, другие — нет.
Половина из них являлись членами экипажа.
Я настроил свой передатчик на частоту корабельной сети:
— На катер садятся только пассажиры! — Я вытащил свой станнер и после секундного колебания лазерный пистолет. — Экипаж — в сторону!
Ни одна живая душа не подалась назад. Все как ни в чем не бывало отчаянно пытались забраться в катер. Пилота в нем не было.
— Вы! Имя и воинское звание!
— Пошел подальше...
Я сделал выпад станнером и коснулся его туловища. Человек согнулся пополам. Кто-то попытался схватить меня за руку. Я вывернулся и вырубил напавшего станнером.
— Уберите этих двоих в сторону! Вы, ваше имя и звание!
— Армандо Флорес, сэр! Матрос первого класса. — Совсем еще мальчишка. Его глаза расширились от испуга.
— Отцепитесь от катера. Дайте мне руку! Несколько секунд он продолжал цепляться за стойку.
Потом неохотно отпустил ее.
Кто-то попытался пробраться мимо меня. Я развернулся и направил на него станнер. Точнее, на нее. У женщины без скафандра рот перекосило от страха.
— Отойди, красотка!
Она попыталась меня ударить, забыв, что мы в невесомости. Оттолкнувшись от палубы, женщина беспомощно завертелась в пространстве.
— Всем членам экипажа отойти от катера! — Я вытащил лазер. — Считаю до трех. Раз... Два...
Полдюжины матросов толкнулись в сторону люка. Вдвое больше их сослуживцев продолжали цепляться за сиденья, за стойки, за выступающие части корпуса катера. Придется мне ими заняться.
Сжав зубы, я выстрелил.
Струя пламени, искры. Человек вывалился из сиденья и поплыл в воздухе, содрогаясь в конвульсиях.
Поднялись вопли. Ругательства.
Все матросы поплыли к люку. Через несколько секунд на катере были лишь пассажиры.
Десять из них оказались в скафандрах, тридцать — без. И у меня было семнадцать неэкипированных матросов.
— Вы, в скафандрах! Снимайте их. На катере вы будете в безопасности.
Никто не двинулся.
— Считаю до трех. Раз... два...
— Подождите! — Женщина начала расстегивать застежки. — Ну, ты ублюдок!
— Быстро!
Через несколько минут десять матросов рядом с катером были в скафандрах. Я двинулся к пассажирам без скафандров:
— Сдвиньтесь потеснее. Полет продлится всего несколько минут, воздуха хватит. А теперь садятся матросы без скафандров.
Катер был забит под завязку.
— Кто-нибудь прошел обучение пилотированию? Одна рука поднялась и сразу опустилась. Армандо Флорес. Неуверенным голосом он промолвил:
— Лейтенант Гарроу собирался через неделю дать мне допуск.
Этого должно было хватить.
— Садитесь в катер, поведете его. Маневрируйте осторожно, слышите? Медленно отойдите от корабля. Станция будет вас направлять. — Я закрыл люк в камеру с катером.
«Начальник двигательного отсека Макэндрюс — капитанскому мостику. Огонь почти рядом с нами. Мы отступаем в аварийный шлюз двигательного отсека. Подачу энергии нельзя будет...»
— А что с нами? — спросил одетый в скафандр матрос.
— Привяжитесь друг к другу. И оттолкнитесь в сторону орбитальной станции. Включите аварийные маячки.
«Эвакуируйте секции 3 и 4 уровня 5! Гардемарин Пайл, доложите по телефону!» — надрывным от усталости голосом распорядилась Арлина.
— А что, если они не будут работать? А что, если...
— Тогда сидите здесь и ждите смерти. — Я двинулся к коридорному шлюзу.
В коридоре первого уровня никого не было. В тишине и полумраке слабо мерцали аварийные лампочки. Никаких признаков пожара я не обнаружил.
«Лейтенант Майне, есть хоть какая несчастная шлюпка в камере 3 или нет? Эти проклятые датчики...»
У меня на скафандре замигала желтая лампочка. Заканчивалось горючее для двигателей. Лучше было поберечь оставшееся. Я стал отталкиваться тростями, перелетая по диагонали от стенки к стенке.
Когда я приблизился к переборке, люк в ней открылся. Не веря своей удаче, я проскочил дальше. Люк за мной захлопнулся.
Я был в четвертой секции, рядом с капитанским мостиком.
Двинулся к повороту коридора. Потолок над моей головой сотрясся от удара. Потом от еще одного. Свет стал ритмично мигать.
«Станция, пошлите любые, какие есть катера к приемной камере уровня 5. Спасательные корабли! Внимание: у нас на борту двести пассажиров и нет...»
Я поплыл вперед.
Люк открылся. Внутри прилипла к приборной доске Арлина, такая неуклюжая в своем тяжелом скафандре.
«Макэндрюс, вы там? Не отключайте подачу энергии! — Она набрала номер: — Камера 3! — Она ударила кулаком по столу: — Есть кто-нибудь в отсеке связи? Ответьте капитанскому мостику!»
Люк передо мной захлопнулся.
Я изумленно смотрел на него. Капитанский мостик был подобен крепости, взять его приступом не смогло бы никакое штурмовое подразделение.
Неожиданно люк снова открылся.
— Арлина! — Мои слова транслировались по всей корабельной сети, но меня это не волновало.
— Следи за люком, Ники, у долбаного компа поехала крыша. Должно быть, от жара. Огонь в секции 5, под нами.
— Выходи! Покидаем корабль!
— В секции 5 заблокированы пассажиры! Люк закрылся и тут же открылся снова.
— Ты не можешь им помочь!
Вдоль стены, перебирая поручни руками, пробиралась тощая фигурка. Кадет Ансельм.
— Сэр, что мне следует делать... Люк закрылся.
— Какие-нибудь спасательные средства остались? — спросил я у Тэда.
— Не думаю.
Люк открылся. Арлина быстро сказала:
— Пока Макэндрюс снабжает нас энергией, работают лифты и я контролирую коридорные переборки. Проклятый интендант свалил с корабля. Надевать пассажирам скафандры помогают гардемарины и матросы. Мы собрали сто пятьдесят скафандров, их все еще не...
— Дорогая, у нас нет времени.
— Я могу спасти их, Ники. Пять минут. — Она ударила по пульту управления. — Проклятые приборы! — Она набрала номер: — Баррис, доставьте еще скафандров на уровень 5, секция 8! Пайл, сколько?.. Баррис, шестнадцать!
Замигали предупреждающие надписи. Нет сомнения, что одновременно выли и сирены, но в вакууме их не было слышно. Арлинины пальцы, толстые в перчатках скафандра, ударили по клавишам управления. Предупреждающие надписи погасли. Через несколько секунд вспыхнули снова. Люк со стуком закрылся.
Палуба под моими ногами заходила ходуном.
Люк открылся.
— Арлина, выходи немедленно!
— Проклятье. Ладно. — Она отшвырнула трубку. — Все за борт! Гардемарины, прекращайте поиски и...
Свет померк. Управляемый свихнувшимся компьютером люк начал с захватывающей дух скоростью закрываться и открываться.
— Как, черт возьми, мне выйти? — Попади она под закрывающийся люк, и от нее останется мокрое место.
— Заблокируй его! Кресло у приборной доски!
«Или сунь свои трости, ты, идиот».
Я двинулся по коридору.
Люк был закрыт, его сумасшедшее хлопанье прекратилось.
Я с нетерпением ждал, когда можно будет сунуть трость в отверстие.
Бу-м-м!
Палуба подо мной прогнулась. Я взлетел в воздух. В вакуум.
Ансельм потянул меня вниз.
Люк открылся.
Скафандр Арлины медленно тлел. Деревянная обшивка отошла от стен, изогнутая пластина разорвала защитную одежду. Приборная доска вспыхнула и тут же погасла. Жадные языки пламени вырывались через проломы палубы.
Последний выхлоп воздуха, выходящего из ее костюма.
Люк закрылся и снова открылся.
Арлина сбросила ставший бесполезным шлем и выстрелила в меня таким страстным и тоскующим взглядом, что мое сердце мгновенно обратилось в лед.
Люк с шумом закрылся.
Я рванулся к капитанскому мостику.
Чья-то рука потянула меня назад.
— Не прикасайтесь ко мне! Я — капитан!
— Нет, сэр. Она капитан.
Сильный удар. Стены зашатались. Люк вырвался из своего гнезда. Мостик превратился в белое озеро пламени.
— Покидайте корабль, сэр! Немедленно! — тянул меня кто-то за скафандр. — Немедленно!
Я вырвался:
— Арлина!
— Нет! Туда нельзя! — Ансельм преградил мне дорогу. Я выхватил лазер и направил ему в голову:
— Прочь!
Кадет отпрянул. Я шагнул назад, готовясь нырнуть в огнедышащий вулкан мостика.
Меня схватили за руки, вырвали лазер.
Бешено сопротивляющегося, кричащего, плачущего, меня потащили по рушащемуся коридору.
В наушниках моего шлема звучала адская какофония:
«Мы покидаем двигательный отсек, и нам нужна помощь! Огонь не дает пройти...»
«Помогите! Помогите! Кто-нибудь помогите...»
«Уровень 5 заблокирован, люки не открываются! Слышит ли кто-нибудь? Я заперт...»
«...в огне мы горим заживо. Боже, мы горим, от жара так больно...»
Второй уровень. Об этом фрагменте в памяти у меня ничего не осталось.
Лестница к третьему уровню.
— Подождите! Дайте мне забрать Дерека!
Ответа не последовало, меня только непрерывно тащили за скафандр. Я упрямо пытался высвободиться. Ноги не слушались.
«Воздуха осталось на две минуты. Работает ли мой аварийный маячок? Я могу видеть станцию. Вспыхивает красная сигнальная лампочка, почему никто не отвечает...»
«Команда машиниста Мэйта Винсона в шлюпке. Как ею управлять? Где, черт возьми, мы находимся?»
«Господь мой пастырь, и другому не бывать. По Его воле низвергаюсь я...»
Воздушный шлюз. Люк не реагирует на команды.
«Катер "Анаконды " выгружается на станции. Мы вернемся, как только...»
Коридорный люк, повисший на одной петле. Кадет вместе со мной пробирается через него.
— Мы почти на месте, сэр.
«Господи Иисусе, я погиб. Меня затягивает в огонь, он везде!»
— Отпусти меня! Я тебя уничтожу! Уволю со службы. Я...
«Мамочка!»
— Почти на месте. — Голос его звучал успокаивающе. Зияющая дыра в корпусе. Ансельм исчез. Высвободившись наконец, я попытался сориентироваться. Как пробраться к мостику?
«Да, я иду по долине теней в царство мертвых...»
Где мои трости?
«Воздуха больше нет, и я...»
Неутомимый кадет выбрался из пассажирской кабины с одеялом. Накинул его на рваные края дыры в корпусе:
— Осторожно, сэр. Не касайтесь острых выступов. Дерек, старый друг. Арлина, моя любовь. Я тебя не покину. Обещаю. Кляну...
— Нет, сэр! — Он вытолкнул меня через дыру. В ночь. Охваченный ужасом, я изо всех сил задергался, но пальцы Ансельма крепко держали мое запястье. Через мгновение он скользнул за мной.
«...за то, что ты сделал со мной; твой указующий жезл и рабы твои...»
«"Галактика", вызывает служба слежения орбитальной станции. Еще раз сообщите, в каком вы состоянии. Мы посылаем все имеющиеся в распоряжении...»
— Сэр!
Мы плыли от разрушенного корабля.
— Сэр!!
Мой голос прилетел откуда-то, из дальних далей:
— Что, Ансельм?
— Включите ваш аварийный маячок. У вас есть горючее?
— Немного.
— Я знаю, что вы в шоке. Вы можете управлять вашими двигателями?
«...великодушие и милосердие осеняли всю мою жизнь. . И теперь мне предстоит пребывать...»
— Да, — устало промолвил я.
«...в доме Господа, — и очень тихо: — навеки».
Сигнальная лампочка моих баллонов с дыхательной смесью предупреждающе замигала. Я вздохнул с облегчением. Десять минут. Достаточно, чтобы добраться до орбитальной станции. Только ждать помилования мне не приходится.
Я привлек юношу к своей груди. Он обнял меня, прижался плотно, его шлем уперся мне в плечо. Включив двигатели, я полетел к видневшейся в отдалении орбитальной станции.
Молча, погруженные в собственные страдания, мы наблюдали за быстрым концом корабля. Время от времени внутри него что-то рвалось, и вспыхивало пламя, которое медленно гасло.
В «Галактику» было вложено столько человеческого труда, ею так гордились. Как много надежд было связано с ней. Как много жизней...
Внезапно ее огни вспыхнули и померкли.
Мы с Ансельмом плыли по направлению к орбитальной станции.
Ужасный взрыв верхнего диска. Языки пламени на фоне космической ночи. Корпус «Галактики» развалился на части. Выбрасывая снопы горючего, верхняя треть огромного корабля отвалилась в сторону. Вращаясь, полетела к голубому сиянию Земли.
Я рассеянно похлопал по плечу гардемарина:
— Ну, вот и все, парень.
Один из нас плакал, но я не знаю, кто.
Крайне усталый, я неохотно обратил свой взор на орбитальную станцию...

Эпилог

— Большая честь познакомиться с вами, сэр. Я воспринял это как комплимент.
— Итак, вы отбываете на Константинию. Какая у вас специальность?
— Инженер-агроном. Импорт сельскохозяйственной продукции на Землю удвоился... — Она чуть улыбнулась и кивнула на мужа: — Фаллон — специалист по психологии искусственного интеллекта. Он будет исследовать психические расстройства компьютеров. — Она немного смутилась: — Что же, не хочу отнимать ваше время.
— Приятно было познакомиться. — Это было почти правдой. Я подхватил трости и заковылял своей дорогой.
Лунаполис. Глаза доктора Дженили полны сожаления:
— Весьма неприятные повреждения. Я вас предупреждал.
— Какой для меня прогноз? — Позади были две сложные операции для ликвидации последствий травмы. Месяц пришлось провести на жесткой больничной койке, лежа на спине. Потолок над собой я изучил вдоль и поперек.
— Вам сопутствует невероятное везение. Будете ходить, после лечения.
— С тростями?
— Поначалу. Возможно, после соответствующей физиотерапии. — Он перестал меня обнадеживать. — Но что касается гравитации...
— В гравитронной камере мне было чертовски больно.
— А прошло только десять минут. Полного земного тяготения вам никогда больше не выдержать. Не исключено, что придется лежать на спине, напичканным болеутоляющими средствами, но...
— Понимаю.
— В крайнем случае, попасть на Землю вы можете. Но, оказавшись там однажды, вынуждены будете остаться там навсегда, до конца дней своих погружены в страдания. Ваш позвоночник не выдержит еще одного полета в космос.
— И какую гравитацию я могу выдержать?
— Когда все воспаления пройдут, думаю, половину земной. Может, немного больше. Боль подскажет вам ваш порог.
— У меня даже сейчас сильная боль. Хоть когда-нибудь она пройдет? — Хотя вряд ли я заслуживал облегчения.
— Хотите правду? Определенно сказать нельзя. Думаю, боль будет понемногу стихать. Если она станет невыносимой, мы увеличим дозы болеутоляющих. Есть неплохие шансы на то, что в один прекрасный день...
Кончится ли когда-нибудь его пустословие?
— Прошу прощения, мистер Сифорт, — продолжил Дженили, — но вы сами все это сделали.
— Да, действительно. — При всей этой свистопляске на борту «Галактики». Когда я умышленно противопоставил себя Его воле.
— Ари Бин Юфеф.
— Израильтянин?
— Палестинец, — с оттенком презрения выдавил он.
— Вам семнадцать лет. Где ваши родители?
— Мой отец на молебне. — Вы учились в школе?
— Немного. Это не обязательно.
— Догадываюсь. Приятного путешествия.
Пренебрежительно кивнув головой, юноша вышел. Девятнадцать месяцев пути до Константинии. Возможно, он выучится — или его выучат — хорошим манерам.
Совет Адмиралтейства провел расследование, выявляя виновных в гибели «Галактики» вместе с тысячью ста пассажирами и членами экипажа. Ансельм как-то, не сдержавшись, напомнил мне, что во время катастрофы на капитанском мостике была Арлина, а не я.
Возможно, решение было предопределено тем, что теперь Адмиралтейство состояло только из тех членов, которые в ответ на мой вызов прилетели на Фарсайд. Или с виновными было и так все ясно, и не было необходимости упоминать имя моей жены. Возвращая корабль к орбитальной станции, Арлина только выполняла приказ. Сама она огня не открывала, даже когда «Галактика» подвергалась обстрелу. Ответственность была возложена на адмирала Хоя и в особенности — на адмирала Симовича.
В течение одиннадцати дней Борис Симович скрывался в глубинах бесконечных лунных муравейников, пока войска ВВС ООН и кадеты Флота терпеливо ждали на поверхности. Только когда у него закончились припасы, он вышел, весь съежившийся и дрожащий от страха, и был арестован.
Суд над ним продолжался три дня. Никакие политические аргументы не принимались и не выслушивались. И вовсе не по моему приказу его приговорили к казни в Лунаполисе, где Симович был пленен и осужден. Повешение при тяготении в одну шестую земного — процедура довольно длинная. Мне рассказали, что несколько долгих минут он извивался в конвульсиях.
Будучи узником клиники доктора Дженили, сам я на экзекуции не присутствовал. Но генерал Доннер, недавно назначенный командующим ВВС ООН, был там.
Я повернулся к стоявшему по стойке «смирно» гардемарину.
— Почему вы хотите служить на «Олимпиаде», мистер Спик?
— По тем же причинам, что и на «Галактике». — Возможно, он понял, что его ответ прозвучал грубовато, и пояснил: — Эти корабли — как родные братья. И это точно такой же полет.
— Но капитан Стангер сам выбрал вас. Без него...
— Да, сэр, теперь все будет по-другому. — Он покраснел. — Я знаю, вы неважного мнения обо мне. В день, когда мы впервые встретились... — Я кивнул. Его нетерпение раздражало даже Алекса. — И некоторые мои высказывания были, э-э, экстравагантными. — Когда Джаред хитростью отобрал у него оружие, Спик осыпал его ругательствами.
— Если бы вы были кадетом...
— Да, сэр. Мистер Стангер предупреждал, что у меня необузданный темперамент. Однажды, — он сильно покраснел, — я был даже выпорот.
— С другой стороны, — сказал я, — вы хорошо держались, когда мы вновь завладели «Галактикой». Так что нет сомнения, что первому гардемарину придется за вами присматривать. — Спику старшинства не видать, во всяком случае в этом полете. Первого гардемарина выбирают с большой тщательностью.
Лежа в своей больничной койке, я без конца подписывал разные указы, чтобы утвердить нашу экологическую политику до отмены военного положения.
Через три года — вполне достаточное время для заключения договоров с колониями — Земля должна была начать собирать богатую добычу на своих морях. Была надежда, что пятилетний мораторий на рыбную ловлю позволит восстановить численность обитателей океанских глубин. Фактически все ресурсы военно-морского флота задействовались для перевозок разных белковых заменителей. Большей частью это были соевые продукты, хотя в пампасах и степных районах главной статьей экспорта значилось мясо.
Возросшие требования могли привести к повышенному напряжению в экономике — в итоге мы могли стать самой бедной планетной системой. Возможно, более могущественными надолго стали бы колонии. Хотя я в этом сомневался. Земля обладала огромными ресурсами, о ее запасах ходили легенды.
В то же время следовало положить конец бесконтрольному загрязнению морей. Было запланировано строительство нескольких новых очистных сооружений. Их строительство объявили приоритетным, наряду с очисткой воздуха на всех предприятиях Земли без исключения.
Колоссальные хлопоты? Конечно. Затраты? Не о чем и говорить. Хитрость заключалась в том, чтобы заключить договоры с таким количеством мощных корпораций и фирм, чтобы даже незначительное сокращение сотрудничества с ними вызвало бешеное сопротивление. Хорошие советы мне дал Бранстэд, а также Робби Боланд.
Когда Джеренса Бранстэда освободили из плена, он был чрезвычайно перепуган, но никакого вреда ему не причинили. Мятежная часть ВВС ООН, которая его захватила, дважды угрожала в ближайшее время его казнить.
Чисно Валера как в воду канул. В последний раз его видели у ограды администрации ООН, в расположении верных ему войск, как раз накануне моего выступления перед ними. Кое-кто поговаривал, что после отступления этих подразделений Чисно ушел в подполье, дабы готовить новый мятеж. Высказывалось также предположение, что он был застрелен каким-то преданным правительству человеком.
Но это не имело большого значения. Он стал объектом насмешек и анекдотов за его лавирование и непостоянство. Улицы, окружающие администрацию ООН, некоторое время удерживались истерами и фидами — двумя самыми могущественными племенами беспризорников. Возможно, они забрались слишком далеко от мест своего постоянного обитания и встретили жесткое сопротивление властей. В некоторых кварталах меня все еще знали как Генсека беспризорников.
Когда последние обломки «Галактики» еще вертелись в верхних слоях атмосферы, заканчивалось строительство «Олимпиады» — ее родной сестры, о которой так много писали. На этом корабле были по-другому устроены грузовые отсеки, более надежно отделены от них емкости с топливом и кислородом.
«Олимпиада» поглотила несметное количество ресурсов, но завершить ее строительство было дешевле, чем отказаться от него. Известная возмутительной пышностью интерьеров — превосходя в этом даже «Галактику» — она вмещала три с половиной тысячи пассажиров, а экипаж ее составлял почти девятьсот человек. Целый город, а не космический корабль.
Семьсот выживших пассажиров «Галактики», а также большая часть ее экипажа перешли на новый суперзвездолет.
Было поздно отказываться от раздельных обеденных залов и более комфортабельных кают, но после моего посещения нижний зал все же переделали и лучше декорировали. В каютах разместили самых разных пассажиров, отнюдь не в соответствии с их социальным положением. Те же, кому это не нравилось, могли ждать несколько лет до следующего полета.
К тому времени, когда я вышел из клиники доктора Дженили — стараясь не качаться, опираясь на трости, — «Олимпиада» была почти полностью готова к полету.
Отказались взойти на ее борт не так уж много пассажиров. Объяснялось это тем, что гибель «Галактики» была вызвана не недостатками конструкции. Все корабли Военно-Космического Флота имели защитные противолазерные щиты, но ни один не мог противостоять атаке лазерных пушек Лунаполиса или орбитальной станции — мощных орудий, которые опустошали целые улицы во время восстания беспризорников нижнего Нью-Йорка.
Эти лазеры строились для разрушения астероидов, брошенных на Землю много лет назад космическими рыбами, и теперь каких-либо оснований для применения этого оружия не было. Я использовал весь свой авторитет и предоставленные мне военным положением полномочия, чтобы полностью их демонтировать. Хищные рыбы являли куда меньшую опасность, чем некоторые генералы или адмиралы, не способные устоять перед искушением поиграть в войну. Земля не должна была еще хоть раз стать заложницей.
В общественном мнении возникли определенные тенденции, которые по каким-то таинственным причинам все больше усиливались. Когда разбирались дела о мятеже, господствовало стремление решить их быстро и по возможности без большого шума. Я неохотно соглашался. Террористы, включая Лигу экологического действия, были повешены. Та же участь постигла и пятерых членов Адмиралтейства. В большинстве других случаев я смягчил наказание.
Однако я был твердо настроен не лгать и не избегать правды, особенно если это касалось моей собственной ответственности. Уступая настойчивым просьбам руководителя моей службы, я отказывал представителям масс-медиа в интервью. Джеренс Бранстэд понимал, что о правонарушениях политиков я буду говорить совсем не так легко, как того ждут в обществе.
Тем не менее, судя по некоторым дошедшим до меня рассказам, меня пытались возвеличивать. При этом игнорировалась моя глупость, когда без всякой нужды в жертву был принесен глава правительства планеты Надежда. И мое бессердечное использование кадетов, совсем еще детей, которые вынесли на своих плечах основную тяжесть борьбы. Тот факт, что большинство ребят действовали геройски, не мог служить извинением — многие погибли, не успев даже повзрослеть.
Пресса не знала, как я бессердечно игнорировал мольбы Дэвида Бевина спасти его жизнь, когда я мог сдаться Стангеру и попробовать отговорить его от предательства. Или о том, как я замешкался в те трагические минуты, когда погибла Арлина. Если бы я заблокировал люк тростью мгновением раньше...
Все это время патриархи хранили зловещее молчание.
К моему неописуемому изумлению, в Лунаполисе меня навестил епископ Римской католической церкви и исповедовал меня согласно древнему ритуалу. После этого он благословил меня и укорил за публичное отречение от Господа Бога. Епископ Сэйтор, сказал он, действовал опрометчиво, и мое предостережение — «кесарю кесарево» — было вполне резонным. «Церковь — это не больше чем попытка человека понять Бога, — сказал он мне, — и не следует приписывать Всевышнему ее недостатки». Перед уходом он поцеловал меня во влажную щеку.
Тем не менее большинство патриархов вряд ли испытывали ко мне особые симпатии, как и я к ним. Перед Сэйтором стоял выбор: он мог отречься от меня, игнорировать меня или выразить мне поддержку. Ни один из этих вариантов не был особенно приятным. Возможно, поэтому патриархи настояли, чтобы Адмиралтейство предложило мне нечто в корне иное — выйти в отставку и поселиться в Лунаполисе.
— Вы хотели видеть меня, сэр?
— Входи.
По моему настоянию Чарли Витрек надел голубую офицерскую форму, хотя Адмиралтейство отправило его в запас.
Он близоруко посмотрел через капитанский мостик:
— О!
Увидев меня, четко отдал честь. Врачи неплохо над ним поработали, хотя его карие глаза вместо прежних голубых приводили меня в замешательство.
— Вольно! — Чарли расслабился. Я серьезно на него посмотрел: — Очень рад, что ты поднялся ко мне.
Я написал ему два длинных письма, где главным образом уговаривал принять участие в полете «Олимпиады».
— Благодарю вас, сэр. — На лице его заиграла дружеская улыбка.
— Устроился в своей каюте?
— Да, сэр. — Он помолчал. — Есть кое-какие неудобства. Нет, — поспешно добавил он, — я не жалуюсь.
— В чем же проблема?
— Я ношу форму гардемарина, но не в одной каюте с ними. Я называю вас «сэр», как и положено, но у меня нет никаких обязанностей, потому что я не принят и никогда не буду принят на службу. Это... странно. Но уверен, что сумею привыкнуть. — Он широко улыбнулся. Пробежался пальцами по волосам, поправил узел галстука.
— Да, я много об этом думал. — Я откинулся назад. — Сомневаюсь, что это долго продлится.
— Сэр? — тут же встревожился Витрек.
— Адмиралтейство, по свойственной ему мудрости, объявило тебя негодным к службе. У тебя нет возможности вернуться в строй.
— Нет, сэр.
— Пока ты находишься в этом правовом поле. Он нахмурился:
— Я не... Вы шутите со мной?
— Отчего же, можно сказать, что и шучу. — Я, смакуя, сделал паузу. — Чарли, когда мы отправимся в полет, у меня на корабле будет абсолютная власть.
— Конечно.
— Как только мы отчалим, я призову тебя на действительную службу. Хочу, чтобы ты был вместе с другими офицерами.
— Сэр, я не смогу стоять вахту. Я вижу недостаточно хорошо, чтобы наблюдать за приборами...
— У нас одиннадцать гардемаринов, и наблюдатели мне не нужны. Но некоторые из них слишком молоды, и ты будешь хорошо на них влиять. К тому же ты понадобишься мне для другого.
— Зачем? — заморгал он.
— Взгляни на этого гиппопотама. — Я показал рукой на окружающие нас стены корабля. — У нас три тысячи пассажиров, Чарли. Три тысячи! И еще огромный экипаж. «Олимпиада» больше похожа на город, чем на корабль, и на ней надо поддерживать порядок. Рано или поздно начнутся жалобы, пойдут разные требования, выдвинутся делегации, возникнут споры...
— Как в Ротонде, — скривил губу он.
— Только хуже, потому что отсюда некуда бежать. Чтобы сладить со всем этим, мне нужна помощь. — Мечтая о его приеме на службу, я думал, что это сработает, но сейчас не был так уверен. — Тебе известен мой стиль руководства, и ты идеальный кандидат. Помоги мне. — Мой голос смягчился: — Пожалуйста.
— Сделаю все, что в моих силах... Но, сэр, вы делаете это не из жалости ко мне?
— Нет. — Я понял, что так оно и было. — Мне нужны офицеры, которым я доверяю абсолютно.
Сковывавшее его напряжение немного спало.
— Слушаюсь, сэр. Я доложу первому гардемарину. Кто это?
— Ты, Чарли. — Я постарался устроить это как можно более тщательно. Другим гардемаринам все было известно, но они получили приказ до поры ничего не говорить Чарли.
Он устремил на меня взгляд, полный радостного удивления.
— Вы так считаете? На самом деле? — Да.
— Господь благословит вас. — Не в силах себя сдержать, он принялся пританцовывать по палубе капитанского мостика. — Не знаю, как вас и отблагодарить!
— Между прочим, присматривай за Спиком. Его нужно немного направлять.
— Слушаюсь, сэр. — Он тряхнул головой, все еще не веря удаче. Через секунду коснулся рукой своих глаз: — Увидите! — Он громко рассмеялся: — Увидите, на что я способен!
Почему я принял «Олимпиаду»?
Не знаю.
В то время я перестал быть Генсеком. После военного положения людям был нужен кто-то более... милосердный. Даже находясь в отставке, я помимо своей воли оказывал бы влияние на дискуссии в Сенате, на голосования в Ассамблее. Оставшись в Солнечной системе, я не избежал бы встречи с прессой и рано или поздно высказал бы все, что думаю, о трусах, сидевших в нашем правительстве.
А куда я мог отправиться?
Уж конечно, не домой. У меня не было дома. Мою вашингтонскую резиденцию разбомбили до основания. В Кардиффе стояло кошмарное зловоние. Хотя я горячо надеялся, что Филип все же добьется своего и проведет остаток своей жизни именно там. Кроме того, я не мог снова вернуться на Землю. На родной планете мне пришлось бы жить в муках оттого, что я не способен еще раз подняться наверх, где гравитация была намного слабее.
Арлина сказала мне это первой — хотя и в сновидениях. Счастливыми в моей жизни были только дни, проведенные на капитанских мостиках космических кораблей. Дерек об этом догадывался — он сам таким же образом нашел свою смерть. То же и с Арлиной, которая надела униформу без малейших колебаний, была счастлива оказаться на службе и принесла себя в жертву, сохранив жизни сотен людей.
Даже теперь я с тоской вспоминал о своей молодости. Избыток сил, кипение жизни. Ничто не омрачало радость бытия. Но Арлина умерла, потеряна навеки. И в жизни моей отныне никогда не будет, не может быть радости. Внутри меня зияли пустота, полное отсутствие страстей. И этому сопутствовало странное ощущение свободы.
Я не мог вернуться в свою молодость, но какую-то малую часть той жизни можно было прожить заново.
— Сэр, стыковочные узлы готовы к рассоединению, — доложил пилот Ван Пэр. К моему удивлению, он выжил во время разрушения космического катера Академии, просто катапультировавшись при первой же лазерной атаке Стангера. В своем скафандре с двигателями он цеплялся к корпусу «Галактики», пока не решил, что можно безопасно перебраться на орбитальную станцию. Мне вспомнилось, что он тоже, как и я, любил шахматы. Возможно, во время долгих безмолвных вахт...
— Очень хорошо. — Я набрал номер: — Служба слежения, «Олимпиада» готова к полету.
— Действуйте, «Олимпиада». Вектор 5-9 от станции. Удачи.
— Пилот, стартуем и держим курс на безопасное для перехода в сверхсветовой режим место.
Мое заявление об отставке с должности Генерального секретаря было передано в Ассамблею и вступало в силу с момента перехода «Олимпиады» в сверхсветовой режим.
— Сэр, мистер и миссис Катарта с детьми, — сообщил гардемарин Рафаэль Дельгадо, шестнадцати лет, франтоватый и самоуверенный. Судя по личному делу, отличник математики и навигации. Посмотрим.
— Хорошо. — Я повернулся в кресле.
— Рад познакомиться с вами. — Гектор Катарта протянул мозолистую руку.
Я пожал ее. Мы немного поболтали о его работе гидролога и агробиолога. Миссис Катарта оказалась очень симпатичной женщиной, поэтессой. Дети их, однако, были еще совсем маленькими и все время шалили. Я испытал облегчение, когда они покинули мостик, хотя придраться к их поведению не мог.
— Па! — В люк влетел Майкл Тамаров и сразу за ним — кадет Ансельм. — В вестибюле есть арочный видеосимулятор.
— Прекрасно. — Прозвучало это весьма кисло. Я не упрекнул Тэда за нарушение протокола — в этот день капитанский мостик был открыт для пассажиров. В качестве кадета Ансельм был не при исполнении служебных обязанностей, и я мог позволить ему почти все. Кроме спиртного.
— У него двойной пульт управления! — Майкл насквозь пропотел от быстрого бега. Стильный новый китель, который я сам выбрал ему в дорогом земном магазине. Я улыбнулся: у нас было вполне достаточно времени, чтобы хорошо экипироваться. Парнишка не переставал радоваться: — Тэд играет тоже!
— Отлично. Час видеосимулятора за час физических упражнений.
Майкл разочарованно воскликнул: — Мы ж не на базаре!
— Такова жизнь. — Если не установить такого правила, скоро он превратится в приложение к видеосимулятору со скрюченными пальцами и остекленевшими глазами.
— Вы не можете этого сделать! — Его глаза сверкали. Я ничего не ответил. Через несколько секунд он забеспокоился:
— Беру свои слова обратно, па. Я продолжал ждать.
Он пал духом:
— Сэр, пожалуйста. Извините меня. Час за час.
Я взъерошил его волосы и слегка обнял, невзирая на удивление лейтенанта и пилота, которые за нами наблюдали.
Майкл провел впечатляющую кампанию. Бессчетное количество видеопереговоров с Мойрой в Киеве и ее дочерью. Слезные мольбы, обращенные ко мне. Обещание хорошего поведения. Наконец наш договор был заключен.
Откровенно говоря, я был рад разделить с ним свою огромную, комфортабельную каюту. Обещания свои он порой не сдерживал, толку от него было мало — однако он становился все более хорошим парнем. Он не слишком часто принимал душ, заводился с полоборота, но... с каждым днем все больше походил на Алекса. Иногда вечерами я заставлял его учить стихи из Ветхого Завета, а сам в это время сидел и потягивал дымящийся чай. Не знаю, почему так сложилось. Становимся ли мы к концу дней духовными отцами?
Майкл ко всему относился очень легко. А его постоянные вопросы к Тэду Ансельму о кадетской жизни... Что ж, если на то пошло, на складах корабля было достаточно серой униформы.
И у Ансельма появился приятель на те месяцы, которые я заставил его ждать, пока снова не сделаю его гардемарином. Что бы ни говорил ему Дерек в их уединенных беседах, душа его явно воскресла. Он с необыкновенным рвением относился к своим обязанностям, однако, несмотря на все, я иногда ловил его тоскующий взгляд, безмолвную мольбу о признании и похвале, которыми я впервые в жизни не мог его не одарить.
Возможно, я созрел для этого.
Возможно, годы смягчили меня...
Вошел следующий пассажир — как всегда, сопровождаемый гардемарином. Здравствуйте, сэр.
— Эдгар? — Я подскочил с кресла.
— Интересное место. — Он осмотрелся, сделал вид, будто проверяет приборные доски. — И это называется капитанским мостиком?
— Толливер, какого черта... Дьявол тебя... Что ты здесь делаешь?
— Один отпуск ты мне уже испортил, — монотонно заметил он. — Разве я не имею права на другой?
— Отпуск? Девятнадцать месяцев...
— Я в отставке. Дети у меня выросли. Что еще мне остается...
— Ерунда! Чушь собачья!
— Все в порядке, я знал, что ты на борту. Признаться, мне понравилось, когда ты ненадолго призвал меня на службу, в Лунаполисе. И я подумал, что во время спокойной вахты мы сможем поговорить о прежних временах.
— Пассажирам не разрешается приходить на капитанский мостик.
— Тогда странно, что я здесь. Очевидно, даже у капитана Сифорта иногда случаются промашки.
Я начал закипать:
— Кто тебя сюда допустил?
— Допустил? — Он деланно вытаращил глаза. — Вы полагаете, что я не способен...
— Эдгар... — В моем голосе было предупреждение.
— Предполагается, что я задрожу от страха. Напомню: я гражданское лицо. И только флотские салаги трепещут в таких случаях.
Я выкатил глаза. Его наглость не знала границ — судя по всему, отвратительный получится полет.
— Кто это мне подстроил? Доннер? Джефф Торн?
— Не «подстроил» тебе, а устроил для тебя. Они оба.
— Ты отказался от нормальной жизни ради...
— Отчего же, капитан? Разве пребывать рядом с вами не равносильно полноценной жизни?
Я весь уже кипел.
Толливер невозмутимо встретил мой пылающий взгляд.
— Только в качестве лейтенанта, — наконец громыхнул я, скрыв удовлетворение, в котором никогда бы не признался. — На корабле может быть только один капитан.
— Хм-м. Вы полагаете, что я со всех ног побегу восстанавливаться на военной службе? Нет, если только вы добавите мою выслугу лет в качестве капитана к многим годам лейтенантства...
— Ты будешь старшим лейтенантом. Знаешь ли, я умею разбираться в воинских знаках различия. — Так или иначе я бы выровнял его в Положении с лейтенантом Каттером.
— По крайней мере, я буду отвечать за скамью для порки. И у меня будет возможность защищать гардемаринов от ваших вспышек гнева.
— Толливер!
— Да, сэр? — Он вскинул брови. И тут же сказал: — Что ж, если вы так настаиваете, то можете принять у меня присягу.
Через некоторое время он вышел в компании лейтенанта Каттера руководить кардинальным переустройством кают первого уровня. Я сидел ошеломленный до тех пор, пока мы не вышли в безопасную для включения сверхсветовых двигателей зону.
На нижних палубах все было в полном порядке: я настоял, чтобы начальником двигательного отсека назначили Макэндрюса, и никого другого. Возможно, потом я где-нибудь найду у него самогонный аппарат — наподобие того, каким пользовался его отец, — и отучу от вредной привычки.
Большинству пассажиров придется время от времени терпеть снижение гравитации, когда я буду совершать обход судна. А те, кто предпочитает земное тяготение, могут обедать на пятом уровне. Носовые гравитроны настроены на одну треть земной силы тяжести. По моему приказу начальник двигательного отсека Макэндрюс будет каждый день немного ее увеличивать. Девятнадцать месяцев до Константинии и девятнадцать обратно. Одиннадцать тысяч пятьдесят дней — у меня будет время потерпеть и попривыкать. Может статься, прогноз доктора Дженили и не сбудется.
Итак... Я поежился в своем шикарном кожаном кресле.
Прошла ли жизнь полный цикл? Нет, на самом деле нет. Но в кои-то веки, если человек получил благословение...
Моя улыбка погасла. Вряд ли я был таким человеком. «Господи, я сознательно произносил каждое слово ненависти в твой адрес. И по-прежнему так думаю. Ты снизошел до того, чтобы забрать Арлину и Дерека. Не говори мне, что Ты не мог этому воспрепятствовать, я лучше знаю. Я не могу этого простить, и никогда не смогу.
Я знаю, что, отрекшись от Тебя, не могу рассчитывать на мольбы к Тебе. Да и верю ли я в Тебя? Возможно, нет. Я обещал, что никогда больше не буду говорить с Тобой. И, конечно, не жду ответа. Я даже не надеюсь, что Ты слышишь меня, и знаю, что проклят. Но, как ты, несомненно, знаешь, я уже слишком стар, чтобы измениться. Поэтому я постоянно ловлю себя на том, что обращаюсь к Тебе — недоверчиво, неохотно, но с уважением. И все в порядке. Ты не должен меня слушать. Только я должен говорить...»
— Приближаемся к безопасной для сверхсветового режима зоне, сэр, — сказал пилот.
— Кристен, пожалуйста, координаты Константинии.
— Слушаюсь, сэр. — Ответ компьютера последовал незамедлительно. На экране высветились цифры.
— Мистер Ван Пэр? И вы, Рафаэль. — По моему приказу пилот и дежурный гардемарин тоже произвели вычисления.
— Результаты совпадают, сэр, до шестой цифры после запятой.
— Отлично. Введите их в комп.
— Координаты получены и поняты, капитан. — Голос компьютера звучал бодро.
— Спасибо. — Я взял трубку: — Двигательный отсек, приготовиться к переходу в сверхсветовой режим.
— К переходу в сверхсветовой режим готовы.
Я с тоской посмотрел на уменьшающуюся на экранах Землю...
Филип зашел ко мне за три дня до отлета.
Он сделался еще более безрадостным, и в глазах его словно навеки поселилась боль. Я обнял сына, мягко поцеловал в обе щеки.
— Мне так жаль, — в который уже раз сказал я ему. — Я мог ее спасти.
— Нет. Ты забыл, что я присутствовал на всех заседаниях следственной комиссии. У меня в компе есть их доклад.
— Если бы я только...
— Папа, не тебе было спасать маму. Она делала то, что считала правильным.
— И Джаред...
— Не надо. Пожалуйста! — Он отмахнулся от моей недосказанной фразы. — Я еще не отошел от этого. Я не могу... — Он глубоко вздохнул. — Прости, я принимаю это слишком близко к сердцу. Но не думай, что я хоть на минуту решил, будто это твоя вина. — Сын несколько раз вздохнул, чтобы успокоиться. — Ты взял пакет?
— Он в холодильнике, — Самый ценный груз, запечатанный контейнер из Ферфилдской акушерской клиники. То, что осталось от Арлины на этой Земле. Доктор Джексон скоро имплантирует клетку молодой, здоровой женщине из каюты пятого уровня, с которой заключен весьма выгодный для нее договор на вынашивание плода.
Я дал клятву, и я ее сдержу. У нас с Арлиной появится ребенок. Я еще не выбрал пол, но подозреваю, что это будет девочка. Она станет продолжением своей матери. И таким, немного забавным, способом я хоть немного искуплю свою вину. Когда она вырастет, мне будет уже восьмой десяток — но что с того? Я придирчиво осмотрел в зеркале свое новое лицо без морщин. Все-таки лечение этими проклятыми энзимами не действовало по-настоящему. Однако впервые за много лет мое колено не болело.
«Я так тоскую по тебе, дорогая. Тоскую сейчас и буду тосковать вечно...»
— К переходу в сверхсветовой режим готовы, сэр.
— Через минуту.
Тогда, в моей каюте, Филип улыбнулся:
— У меня есть еще один подарок для тебя. Откроешь, когда я улечу на Землю. — Он протянул мне небольшую коробочку, довольно тяжелую.
— Спасибо тебе, сынок. Ты точно не хочешь отправиться с нами?
— У меня много дел. — Его глаза посерьезнели. — Эндрюс Бевин в растерянности после того, как Дэнил... — Он нахмурился. — А после принятия твоих новых законов у нас полно работы. Ты и представить не можешь. Папа, то, чему положил начало твой указ... Воссоздание природы так хорошо воспринято людьми. У Бернили есть план восстановления озонового слоя — он должен дать эффект. А щиты от солнца... И подъемники для горнолыжников восстанавливают! Ты сделал это, папа. Ты возродил Землю.
— Это сделаешь ты. Я только отдал распоряжение. Его голос звучал печально:
— Человек, который спас океаны, воздух, поля... — Он стоял, держа руки в карманах. С болью Фити промолвил: — Я покажу тебе голографические изображения, но это не совсем то. Почему ты не можешь позволить себе все посмотреть?
— Я этого не заслужил.
— « Ты увидишь Землю перед тобой, но тебе не суждено ступить на Землю, которую я дал детям Израиля». — Его глаза заблестели.
— О, сынок. Я не пророк Моисей.
— Разве нет? — Он крепко меня обнял. — До свидания, папа. Благополучного полета и возвращения домой.
Теперь, через три дня, я на капитанском мостике распаковал подарок Филипа.
— О, нет! — Я обратил свой полный муки взор на гардемарина Спика. — Только не это.
— Что такое, сэр?
Старая, потертая, отцовская Библия. Та самая, которую я заучивал за нашим расшатанным столом в Кардиффе. Рядом неизменно стояла чашка с дымящимся чаем. Отец с суровым одобрением смотрел на меня...
Где нашел ее Фити? Вместе с другими вещами отца я оставил Библию Анни, когда покинул бывшую жену в Кардиффе. Сейчас ее нет в живых. Должно быть, Филип отыскал Эдди Босса, ее мужа, и забрал книгу у него. Я задумался: знал ли Эдди, что она окажется у меня.
Я открыл Библию наугад, прочитал фразу:
«Кого мне бояться? Господь сила моей жизни, так кого же мне бояться?»
«Ага. Нам надо будет поговорить об этом — Тебе и мне».
Между тем у меня оставался мой корабль. Мой мальчик Майкл и Тэд. И будущая дочь.
Моя долгая ссылка в космос.
И мой долг офицера...
— Двигательный отсек, вы готовы?
— Двигательный отсек готов.
Я устремил долгий, тоскующий взгляд на Землю. Палец мой опустился на панель управления:
— Сверхсветовая скорость!

